Но обугленный корень лежал в камине, где его жгли. А сожженный аконит это не яд, это просто дым и зола.
Алкалоид при горении разлагается. Сколько бы корней ни бросили в огонь, отравить человека этим нельзя. Не так, во всяком случае. Не в комнате с горящим камином и открытой тягой.
Тогда зачем его туда положили?
Я встал и подошел к окну. За стеклом была чернота, в этой черноте где-то внизу, в семидесяти футах, размеренно бил прибой. Стекло было холодное, от него тянуло сквозняком.
Уничтожали улику, вот первое, что приходит в голову. Убийца дал старику яд, а остатки корня сунул в огонь, чтоб не нашли.
Логично. Только человек, разбирающийся в ядах достаточно, чтобы применить аконитин, знает и то, что в камине корень не сгорит дотла, а обуглится, потому что он плотный и маслянистый.
И уж всяко сообразит бросить его с обрыва в море, до которого от кабинета семьдесят футов по прямой.
Значит либо убийца дурак, чего пока ничто не подтверждало, либо корень положили в камин затем, чтобы его нашли.
Я вернулся к столу и стал разбирать реактивы. В эту минуту послышался звук.
Он доносился не из коридора и не снизу. Он шел откуда-то сверху и сбоку, из толщи дома.
Тонкий, высокий, на одной ноте, он не был похож на ветер в трубе или скрип балок.
Он тянулся ровно, не меняясь и не прерываясь, секунд десять. Потом еще столько же.
Потом смолк.
Я снял со стены свечу, взял фонарь и вышел в темный коридор. Дом молчал. Половицы стыли под ногами.
Откуда-то из глубины восточного крыла, там, где, по словам доктора Кэмпбелла, находилась зимняя оранжерея, донесся отчетливый звон разбитого стекла. Я вышел из комнаты и торопливо отправился на звук. Потом перешел на бег.
Коридор второго этажа тянулся во всю длину дома, на бегу пламя свечи в моей руке легло горизонтально и погасло. Я сунул огарок в карман и дальше шел с фонарем.
Узкий белый луч прыгал по дубовым панелям, по портретам в потемневших рамах, по закрытым дверям. Лестница в восточное крыло была уже и круче главной. Снизу тянуло холодом и мокрой землей.
Оранжерея пристроена к дому со стороны, обращенной к материку. Длинная стеклянная галерея на кирпичном цоколе, футов сорока в длину.
Стекла в ней были старые, с фиолетовым отливом, в частом чугунном переплете. Половина рам не мылась, судя по виду, лет десять.
Дверь стояла приоткрытой.
Я толкнул ее плечом, держа фонарь в левой руке и вошел.
Внутри было холоднее, чем в доме, и пахло совсем иначе, землей, прелым листом, ржавой водой в поддонах. Отопление сюда, судя по всему, давно не подавали.
Чугунные трубы вдоль стен стояли ледяные. Растения в горшках и кадках почти все погибли.
Черные скрюченные стебли, сухие пальмовые вееры, торчащие из земли, как ребра. Живыми остались только несколько кустов в дальнем конце да плети чего-то ползучего под потолком, где сохранилось хоть какое-то тепло.
Луч фонаря наткнулся на осколки стекла.
Одна из нижних рам выбита. Не вся, а два стекла из четырех, осколки веером лежали на кирпичном полу.
Ветер входил в пролом ровной струей и шевелил сухие листья по всей галерее, отчего казалось, что оранжерея дышит.
Я присел на корточки у пролома и посветил фонарем. Осколки лежали внутри, на полу оранжереи.
Не снаружи. Значит, стекло выбито изнутри наружу. Или задето чем-то изнутри и от этого оно вывалилось.
На подоконнике стоял глиняный горшок. Причем стоял неровно, сдвинутый к самому краю.