— «И ты спас нас, пролив вечную кровь», — сказал он. — Так это писали на стенах, Митчелл. В подземельях, под каменным сводом, там, где не бывает света. «Смертный, посвященный вместе с нами, будет спасен». — Он повернул голову. — Этому две тысячи лет. Легионы принесли это из Персии в Рим, оно следовало с ними всюду, куда ступала нога римского солдата. Ни одного храма на поверхности. Всегда под землей, семь ступеней и бык, которого убивают, чтобы из его крови поднялось все живое.
— И зачем это юристу с Кей-стрит?
— Затем же, зачем это было нужно центурионам, — сказал Холт. — Люди, связанные общим обрядом, держатся друг за друга крепче, чем люди, связанные общим делом. Дело можно бросить, а обряд нет.
Внизу конвойный махнул рукой, мол, переставили, можно уезжать.
Холт выпрямился.
— Вы взяли просто бумажки и одного человека, — сказал он спокойно. — Бумаги сгорят в архиве прокуратуры лет через двадцать, человек отсидит и выйдет. Вам кажется, что вы что-то разгромили.
— Мне ничего не кажется. Я собирал накладные.
— Правильно делали. — Он кивнул, будто одобряя. — Но накладные это то, что снаружи. Оболочка. Контора, склад, счета, фирмы, все это можно создать заново за полгода в другом городе и под другими именами. — Он смотрел мне в лицо. — А то, что внутри, вы не тронули и тронуть не можете, потому что это не записано ни на одном бланке. Это в головах у людей, которых вы не знаете и никогда не узнаете. Орден не разгромлен, Митчелл. Орден даже не заметил вашей жалкой попытки.
— Тогда почему вы это мне говорите?
Он чуть двинул скованными руками.
— Потому что через час у меня будет адвокат, а после разговора с ним я не скажу ни слова до конца жизни, — сказал Холт. — А человеку иногда нужно сказать вслух, что он не проиграл. Даже если слушать некому.
Конвойные поднялись на рампу.
Холт сошел по ступеням, ровно держа спину, сел в машину и не обернулся.
Машина ушла со двора и свернула на Вторую улицу.
Я постоял на рампе.
Внизу грузили последние коробки. Ленц вышел из ворот с описью в руке и потер переносицу, первый раз за все утро выказав усталость.
— Сто девяносто четыре единицы хранения, — сказал он. — С Кей-стрит будет еще больше. Работы на полгода.
— Он мне сказал, что мы взяли оболочку.
Ленц поднял голову.
— Все они так говорят, — сказал он. — И почти все ошибаются насчет того, что именно взяли. — Он посмотрел на пустой склад через открытые ворота. — Нам не нужны их якобы существующие вышестоящие структуры, Митчелл. Нам нужны триста семьдесят тысяч долларов незадекларированного дохода. Это мы и взяли.
Он пошел к машинам.
Я закрыл ворота склада и пошел следом.
Над рекой поднималось солнце, и туман сходил полосами, как сходит вода с отмели.
В обед, через три часа после облавы, Дороти из канцелярии положила мне на стол записку: «Митчелл к Томпсону в два. Один.»
Слово «один» подчеркнули дважды.
Отдел с утра гудел. Дэйв разбирал письма судье. Дом на Линвуд-роуд дал результат, подозреваемого взяли в субботу.
О'Коннор докладывал по угнанным машинам, размахивая руками. Чен поднялся к нам из лаборатории с толстым заключением по облигациям в синей папке.
В два часа пополудни я постучал к боссу и вошел в кабинет.
Томпсон стоял у окна спиной к двери. На подоконнике лежала целая и нераскуренная сигара, с обрезанным концом. Пепельница блестела, вымытая.
— Закрой дверь, — сказал он.