Сначала он написал служебный меморандум своему начальству, на тридцать две страницы, к которым приложил таблицу, копии деклараций, выписки из земельных книг и увеличенные отпечатки с микрофильмов. Меморандум он переписывал трижды.
— Основания до выводов, — сказал он, когда я застал его за второй переделкой. — Я вам это говорил.
— Помню.
— Это хорошо, что помните. Ваша записка по облигациям была составлена правильно.
Начальство рассматривало меморандум пару дней.
Потом собралось совещание, на которое меня не позвали, потому что я к казначейству отношения не имел. Ленц вышел с него в пятом часу, вернулся в свою комнату на четвертом этаже, снял пиджак, повесил на спинку стула и сказал:
— Дело открыто. Официально. Уголовное расследование по уклонению от уплаты налогов.
— Утвердили все, что вы просили?
— Утвердили только основное. Вычеркнули два эпизода, которые я сам считал слабыми. — Он сел. — Дальше прокуратура и судья.
Материалы для судьи готовили еще пять дней.
Ходатайство составили вместе с помощником прокурора, сухим молодым человеком по фамилии Уиттакер, который правил формулировки так же въедливо, как Ленц правил цифры. Речь шла об ордерах на обыск.
Контора «Холт энд Дэвис» на Кей-стрит, склад на Второй улице у Анакостии, помещение на Ай-стрит, тысяча четыреста двенадцать, и дом Холта в Джорджтауне.
Про адвокатскую тайну Ленц оказался прав до последнего слова. Судья завернул ходатайство по конторе на первом же слушании. Изъятие бумаг у юридической фирмы означало доступ к делам клиентов, не имеющих отношения к расследованию.
Пришлось переписать ходатайство. Мы сузили его до конкретных папок по компаниям, поименованным в таблице, приложили обоснование, почему фирма используется как прикрытие.
Двадцать шесть листов, добытых Гейлом, легли в приложение обезличенно, как документы, полученные из источника, находящегося под защитой государства.
Судья подписал его на исходе третьей недели.
Ордера были на руках. Дату назначили на четверг, с расчетом на то, чтобы взять все четыре объекта одновременно, до открытия конторы, не давая вывезти бумаги.
Я сидел на предварительном совещании в комнате с длинным столом, где кроме нас с Ленцем были агенты казначейства, двое из прокуратуры и наши, от Бюро. Томпсону пришлось наконец рассказать, он выслушал молча, перекатывая незажженную сигару.
Под конец сказал только: «Ты две недели ходили мимо моего кабинета с этим в кармане, Митчелл».
На доске расчертили схему объектов. Распределили группы. Оговорили порядок описи изъятого.
Ленц настоял, чтобы на каждом объекте была отдельная опись с нумерацией по комнатам и шкафам и чтобы каждый лист фотографировали на месте, до упаковки.
— Защита будет доказывать, что бумаги подложили, — сказал он. — Адвокаты всегда так делают.
Я слушал и записывал его советы.
В этом городе я привык, что все, к чему я прикасаюсь, вязнет. Дело забирают, доступ закрывают, свидетели гибнут, а бумаги ложатся в ящик, из которого не возвращаются.
Впервые оно двигалось. Медленно, по инстанциям, но двигалось. Не по моей воле, а само, потому что за него взялась машина, которая больше меня.
Судя по всему, в налоговой у Реестра почти не было союзников. Они больше специализировались на правоохранительных органах.
Из зала я вышел вместе с Ленцем.
В коридоре он остановился у окна, застегивая портфель.
— Митчелл, вы проверяли меня на честность, — сказал он. — Я тогда не спросил, а сейчас спрошу. Почему вы решили, что меня надо проверять?
— Потому что это дело у меня забрали и передали в другой отдел, — сказал я. — И потому что человек, который передал мне эти сведения, вскоре якобы случайно вылетел из окна в Нью-Йорке.