Я взял оружие, спрятал за пояс. С трудом подавил тряску в руках. Вот ведь черт! Волнуюсь! Впрочем, не удивительно. Никогда мне еще драться в смертельном поединке не приходилось.
Я сделал шаг вперед и в этот миг, как назло, левая нога отозвалась тупой, ноющей болью.
Что⁈ Только не сейчас!
Кольнуло и стянуло так, что я невольно поморщился. Видимо на холоде, в момент предельного напряжения, старая травма дала о себе знать.
«Это даже и не моя травма!» — злобно подумал я. Не я ее получил, а тот, старый Громов. А теперь погибать из-за нее мне. Но сдаваться я не собирался.
Я едва заметно перенёс вес на правую ногу. Левую попытался размять. Холод пробирался сквозь сапог, ногу словно скручивало изнутри. Я стиснул зубы. Не от холода — от досады. Все планы, вся подготовка, уроки Базиля — всё к черту, если в решающий момент тело скажет «нет».
Взглянул на Дьякова. Тот стоял напротив, хищно улыбаясь, и медленно, с наслаждением, вытаскивал шашку.
Боль не уходила. Она пульсировала в такт сердцу, напоминая о себе.
— Выходи, Громов, — сказал Дьяков, спускаясь с крыльца. — Докажи, что твоё слово чего-то стоит.
Я шагнул в круг. Снег захрустел под ногами. Базиль хотел идти следом, но я остановил его:
— Стой там. Это моё дело.
— Александр Андреевич…
— Я сказал — стой.
Он остался у крыльца. Белый, как мел, сжимая рукоять револьвера.
Я вышел на середину круга. Дьяков — напротив, в трёх шагах. Глаза его горели. Не злобой уже — азартом.
— Хорошо, Громов, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Ты не трус. Это я признаю.
— Спасибо и на том, — ответил я.
Он усмехнулся. Вытащил шашку. Нож — из сапога.
— Готов?
Я достал шашку, взвесил в руке. Тяжёлая. Не моя. Но другого нет.
— Готов.
— Тогда — с Богом.
И шагнул навстречу.
Я едва успел поднять шашку — клинок Дьякова просвистел в миллиметре от моего виска. Я отпрыгнул, но есаул контратаковал, не давая мне опомниться. Его удары оказались тяжёлыми, рубящими. Чувствуется опыт и звериная злоба человека, который рубился не на дуэлях, а в настоящих схватках.
Сталь звякнула о сталь. Искры брызнули в темноту.
— Ай да Громов! — крикнул кто-то насмешливо из казаков. — Держись, барин!
Я не ответил. Все силы ушли на то, чтобы не пропустить удар. Ноги скользнули по утоптанному снегу.
Дьяков продолжил наседать, заставляя меня отступать и отступать к краю круга. Я бы смог отбить атаку, но нога… Она словно стала деревянной, боль сковала мышцы.
— Куда, Громов? — он усмехнулся, рубанул сверху вниз. Я едва ушёл в сторону, и клинок вонзился в снег, взметнув белую пыль. — Не прячься!
Он достал нож — короткий, тёмный, с вытертой до блеска рукоятью.