— Тебе не следовало принимать её здесь.
Я даже растерялась.
Не от слов.
От того, что именно это он выбрал сказать первым.
— Не следовало? — переспросила я. — Это ты сейчас серьёзно?
— Я говорил, что тебе лучше никого не впускать.
— А ещё ты утром говорил, что я никогда не была твоей истинной. Хочешь, я перечислю всё, что ты сегодня говорил?
Его взгляд стал жёстче.
— Не начинай.
— Поздно. Всё уже началось.
Он стоял напротив, высокий, слишком близкий, слишком знакомый до боли. Я чувствовала запах дыма и холодного металла от его мундира, и это было почти невыносимо. Тело помнит то, что разум давно запретил вспоминать. Ночёвки у походного костра. Его плащ у меня на плечах. Тяжесть его руки у поясницы, когда мы шли через толпу на приёме. Тихое «не отставай» в коридоре после зимнего бала.
Память иногда предательнее людей.
— Примерка вечером состоится не рядом с этими комнатами, — сказал он. — Её перенесут.
— Как великодушно.
— Нэйра.
— Что, Кайран? — Я посмотрела прямо на него. — Ты пришёл сообщить, что мне оставят хотя бы ночь без свадебных тканей под дверью? Или, может быть, объяснить, на каком основании твой адъютант уже раздаёт распоряжения по моим комнатам?
На скулах у него обозначились тени.
Попала.
— Это была ошибка.
— Нет. Ошибкой был свёрток, если уж тебе так хочется в это верить. Но не общий смысл происходящего.
Он молчал.
Я и не ждала быстрого ответа. Мужчины вроде Кайрана особенно долго подбирают слова, когда дело касается не приказов и не войны, а вины.
— Ты уже всё решил, — сказала я. — И дом тоже решил. Только почему-то мне об этом все сообщают не бумагами, а тканями, слухами и чужими взглядами.
— Я разберусь.
— Ты уже разобрался. Утром. При всех.
Он шагнул ближе.
Совсем немного.
Но мне сразу стало трудно дышать. Слишком знакомое расстояние. Слишком опасное. Так близко он становился раньше перед поцелуем или перед ссорой, после которой долго молчал у окна, пока не решался заговорить первым.
Только сейчас это было совсем другое.
— Покажи руку, — сказал он тихо.