— Да.
Она посмотрела на меня с такой смесью тревоги и понимания, что мне на миг захотелось обнять её, как младшую сестру. Вместо этого я взяла перчатки.
— Если я останусь здесь ещё на полчаса, я начну слышать, как весь дом дышит ей навстречу.
Мы вышли боковой дверью, которой пользовались редко — не потому, что она была тайной, а потому, что вела к старой лестнице для внутренних переходов. Когда-то мне показал её сам Кайран, после особенно шумного приёма. Мы тогда оба устали от людей и смеха, и он вывел меня этим путём в зимний сад, где было тихо и пахло влажной землёй.
Странно, какие воспоминания всплывают в минуты, когда больше всего хочется ничего не помнить.
На лестнице было прохладно. Камень под ладонью казался сырым. Где-то этажом ниже переговаривались слуги.
Мы спустились, прошли через узкий коридор и вышли в галерею, застеклённую с одной стороны и открытую в сад с другой. Здесь уже почти не бывало придворных. Старые розы у перил давно отцвели, остались только листья и тяжёлый запах зелени.
— Я побуду одна, — сказала я.
Мира замялась.
— Госпожа…
— Здесь никого нет. Иди. Если спросят — скажешь, что я у часовни.
Она нехотя кивнула и отошла.
Я пошла дальше.
С каждым шагом становилось немного легче дышать. Не потому, что боль отпускала. Просто стены дворца остались чуть позади, а вместе с ними — фрейлины, ткани, разговоры, приказной тон, за которым Кайран прятал всё, что не хотел мне объяснять.
Я спустилась по трём широким ступеням в старый нижний сад. Когда-то он был любимым местом покойной матери Кайрана, но последние годы за ним ухаживали без прежнего усердия. Кусты разрослись, дорожки местами потрескались, а над небольшим прудом нависли ветви старой ивы.
Я остановилась у воды.
На поверхности дрожал закатный свет.
И тут жара на запястье стало больше.
Не резко. Не как вспышка. Скорее словно под кожей натянулась тонкая раскалённая нить.
Я прижала руку к животу и застыла.
Что ещё?
Сначала зал. Потом его близость. Теперь — сад?
Или дело было не в месте?
Я не успела додумать.
Позади хрустнул гравий.
Я обернулась и увидела Кайрана.
Он шёл быстро, почти не замечая веток, которые цеплялись за плащ. На лице не было привычной ледяной неподвижности. Только злость и что-то ещё, от чего у него словно темнели глаза.
Он остановился в двух шагах от меня.
— Я велел тебе не выходить.
— А я велела не трогать мои комнаты. Мы, кажется, оба сегодня плохо слушаем.