Кайран услышал.
Конечно, услышал.
Повернул голову ко мне и сказал так тихо, что другим это могло показаться почти незначительным:
— Нет. Уже недостаточно.
Я посмотрела на него.
В его лице не было прежней холодной собранности. Не той, с которой он держался весь день. Ночь ее сожрала. Осталась усталость, ярость и что-то гораздо более опасное — та прозрачная, беспощадная честность, которую мужчины вроде Кайрана показывают только тогда, когда уже слишком поздно.
— Мне нужно сесть, — сказала я.
Он сразу взял меня под локоть.
Не как генерал. Как мужчина, который слишком хорошо видел, на каком усилии я еще стою.
Меня отвели к узкой каменной скамье у стены. Я села, прижала ладонь к холодному камню и только тогда поняла, как сильно дрожат ноги. Мира тут же опустилась рядом. Ее пальцы были ледяными.
— Не отходи, — сказала я.
— Даже если захотите, не смогу, — прошептала она.
Кайран остался стоять передо мной, заслоняя от большей части лишних глаз. Это было почти смешно. Утром он положил передо мной бумаги о разводе, а ночью заслонял от двора так, будто я по-прежнему была женщиной, за которой он готов вцепиться зубами.
Может быть, именно поэтому мне вдруг захотелось сказать что-нибудь жестокое. Чтобы не чувствовать, как от его близости снова становится легче дышать.
Но я не успела.
К нам уже шел человек в храмовом темном плаще. Немолодой, высокий, с седой окантовкой у висков и лицом того сорта, что десятилетиями училось ничего не выражать при свидетелях. За ним держались двое стражников и перепуганный младший служка с книгой записей.
— Генерал Варгрейм, — произнес он сухо. — Госпожа Олларт.
Он не назвал меня Варгрейм. Я заметила это сразу.
Кайран тоже.
— Кто вы? — спросила я прежде, чем он успел ответить.
Мужчина чуть наклонил голову.
— Старший хранитель нижнего собора Марен Таль.
— Тогда вы прекрасно понимаете, что здесь произошло, — сказала я.
Он посмотрел на золотые линии, еще видимые на полу.
— Прекрасно — нет. Достаточно — да.
— И?
Он перевел взгляд на меня. Потом на Кайрана. Потом на Вианору, которую как раз поднимали двое стражников. И только после этого произнес:
— И это не тот разговор, который следует вести при всем приделе.
— Поздно, — сказал Кайран.
Хранитель Таль не стал спорить.