Вход в пещеру зиял рядом. Тёмный провал, из которого тянуло холодом и тем сладковатым запахом.
Я нашёл длинный сосновый сук и подцепил им лямку обвязки. Волоком, не касаясь, подтащил тело к самому краю входа, к кромке наклонного хода. Комбинезон шуршал по сухим листьям.
Открутил крышку канистры. Облил бензином. Руки тряслись, бензин плескался мимо, на камень, на мои ботинки. Химический запах перебил всё. И лес, и тлен, и ту нечеловеческую сладкую вонь из-под земли.
— Прости, Володь, — сказал я.
Достал зажигалку. Обычную, газовую, «Крикет», зелёную. Чиркнул. Поджог, слегка отступая.
«Господи! Что же я делаю! Я сжигаю человека! Своего лучшего друга!»
Бензин вспыхнул с мягким хлопком. Огонь охватил тело, и я толкнул его палкой в провал. Горящее, оно соскользнуло по наклонному ходу, озарив стены рыжим, мечущимся светом. Я видел, как пламя скачет по потолку, как тени пляшут по известняку. Тело набирало скорость на тридцатиградусном уклоне, уходило глубже, и свет мерк, и потом далеко внизу глухо ударило, и оранжевое зарево мигнуло в глубине ствола, и погасло.
Я стоял на краю и не мог отступить. Смотрел вниз, в наклонный ход, где ещё колыхалось тусклое свечение, и видел, как по стенам ползут тени. Не от огня. Другие. Тени, которые двигались навстречу пламени, вниз, к телу. Тёмная субстанция стекала по стенам хода ручейками, как дождевая вода стекает по оконному стеклу, собираясь в струи и разбегаясь снова. Она текла к Володькиному телу. К тому, что от него осталось. И я понял, с тошнотворной, абсолютной ясностью, что она не убегала от огня. Она шла к пище. Бензин выгорит, огонь погаснет, а органическая материя останется. Обугленная, деформированная, но всё ещё пригодная для чего-то, что питается не калориями, а самой структурой живого.
Пламя горело неправильно. Даже сверху, с края, я видел прожилки тёмно-синего и лилового. Дым шёл не серый, а чёрный, маслянистый, тяжёлый, вытягивающийся из входа, как язык. Внутри что-то шипело и потрескивало. Мне показалось, я слышу тот влажный, хлюпающий звук, только теперь он звучал выше, тоньше. Как визг.
Я не стал дольше ждать. Начал таскать камни. Обломки известняка со склона, валуны, какие мог поднять. Укладывал в отверстие, трамбовал. Из щелей ещё тянулся чёрный дым, но я закладывал поверх него, давил камнем, забивал землёй. Два часа. Руки стёрлись до мяса через перчатки, спина не разгибалась. Когда камни кончились, ломал ветки и забивал щели. Потом нагрёб земли. Засыпал, утрамбовал, засыпал ещё.
К концу на месте входа осталась неровная, бугристая площадка, присыпанная глиной и хвоей. Через год трава затянет. Через три найти это место сможет только тот, кто точно знает координаты.
Координаты. Я достал телефон, открыл карту, посмотрел на метку. Удалил. Навсегда.
Потом я спустился к ручью и долго мыл руки. Стянул перчатки, тёр кожу песком со дна, промывал каждую складку. На руках не осталось ни тёмных пятен, ни плёнки. Чистые, красные от холода и трения. Я осмотрел себя. Ни пятен, ни жара, ни тяжести в лёгких. За всё время я ни разу не коснулся Володькиной кожи голыми руками. Когда вытаскивал его из пещеры, тянул за комбинезон. Когда подтаскивал к входу, волок палкой за лямку обвязки. Перчатки не снимал до самого конца.
«Не коснулся», — мысленно повторял я, или успокаивал самого себя.
Я сел в машину. Стрелки показывали начало одиннадцатого. За стеклом стояла темнота. Позвонил Иринке. Гудки. Раз, два, три.