— Тише, — он поднял голову. И улыбнулся — той улыбкой, которая не была сталью. Была чем-то другим. Тем, что я никогда не видела на его лице.
Нежностью.
— Дай мне тебя увидеть.
Я закрыла глаза.
И мир исчез.
Остались только его руки, его губы, его дыхание — горячее на моём холодном теле. Остались звуки — наши общие, полузадушенные, неприличные для такого места, как галерея. Но галерея молчала. Фотографии на стенах тоже. Даже рояль, казалось, затаил дыхание.
Когда он вошёл в меня — медленно, до боли осторожно — я вцепилась в его плечи. Ногти оставили следы на коже.
— Больно? — спросил он хрипло.
— Нет. Страшно.
— Чего?
— Что это закончится.
Он поцеловал меня в лоб. Не в губы. В лоб — как ребёнка, как женщину, как единственную.
— Не закончится, — сказал он.
И мы оба знали, что он врёт.
Но в тот момент мне было плевать.
Я двигалась в такт с ним. Теряла себя. Находила заново — в каждом толчке, в каждом вздохе, в том, как его пальцы вплетались в мои волосы, сжимали, тянули — достаточно сильно для удовольствия, достаточно мягко, чтобы не разрушить.
Он кончил первым.
Я следом — с криком, который задушила в его плече.
И мы лежали на холодном полу, на спутанной одежде, среди запаха секса и воска от свечей, которые давно догорели.
— Это была ошибка? — спросил он.
— Не знаю, — ответила я. — Но я хочу повторить. Сразу. Сейчас.
Он засмеялся. И я поняла, что люблю его.
Не за план. Не за месть.
За этот смех — редкий, как снег в апреле.
Глава 11. Утро, которое лжёт
Мы уснули там же — на полу, прижавшись друг к другу, накрывшись моим пальто. Я проснулась от того, что чья-то рука гладила мои волосы.
— Который час? — спросила я, не открывая глаз.
— Шесть утра. Ещё темно. Спи.
— Не могу. Холодно.
Он притянул меня ближе. Накинул ещё и свой пиджак сверху. Стало теплее. И теснее. И правильнее, чем было правильно когда-либо.