В официальном донесении решение называлось необходимым. Мост сохранили, корпус вышел. Я получил повышение. Имена шестидесяти трёх погибших прочитал семьям на построении.
— Рота согласилась остаться? — спросила Мара.
— Солдаты выполняют приказ.
— Это не ответ.
— Командир роты спросил, будет ли путь отхода. Я сказал, что сделаю всё возможное. Уже знал, что взорву дорогу.
Мара опустила руки от огня.
— Значит, вы солгали.
— Да.
Она не сказала, что у меня не было выбора. Не напомнила о четырёхстах спасённых. Я ждал этих слов и одновременно не хотел слышать.
— Почему? — спросила она.
— Если бы сказал правду, они могли отказаться.
— Солдаты имели право отказаться от приказа?
— Нет.
— Тогда вы солгали не ради выполнения. Ради того, чтобы они ушли без бунта и вам не пришлось видеть их решение.
Точный удар. Я посмотрел на неё.
— Возможно.
— Вы отвечали за четыреста и выбрали их. Это не делает смерть шестидесяти трёх случайной и не превращает вас в убийцу каждого. Но ложь была вашей. Её нельзя отменить тем, что вы теперь будете умирать вместо всех при любой возможности.
— Удобное разделение.
— Неудобное. Вам придётся жить с обеими частями: спасёнными и теми, кого лишили правды.
— Вы не оправдываете.
— Вы просили оправдать?
— Нет.
— Тогда зачем мне делать это за вас?
Я откинулся в кресле. Под рёбрами болело от долгого разговора. Но впервые за годы рассказ закончился не приказом замолчать и не словами о военной необходимости.
— Командира звали Рем Лот, — сказал я. — У него осталась дочь. Я оплачиваю её обучение через фонд без имени.
— Она знает, что сделал отец?
— Знает официальную версию.
— Когда расследование закончится, расскажите настоящую. Не деньги. Правду.
— Она может меня ненавидеть.
— Может.