Она улыбнулась.
— А вы? Вернётесь в полевое командование?
— Если смогу обращаться.
— Это условие службы или ваше?
— Генерал-дракон, который не может летать, удобен только в кабинете.
— Кабинетная работа тоже существует.
— Я заметил. В ней больше бумаги, чем противников.
— Бумага уже причинила вам немало вреда.
Я не представлял будущего без корпуса. В худшем случае раньше видел смерть. В лучшем — возвращение к прежнему. Возможность выжить и стать другим человеком в расчёты не входила.
— Сначала лишайник, — сказал я.
— Сначала лишайник, — согласилась Мара. — Но если лечение сработает, придётся придумать жизнь, которая не является продолжением войны.
Она говорила о моей жизни так, будто такая возможность существовала. Не обещала остаться в ней. Всё равно кухня перестала казаться помещением, через которое проходят слуги.
— Почему вы не отдали аптеку? — спросил я. — Не Талю. Ради лекарства.
— Вы сами отказались раньше, чем я решила.
— Вы собирались согласиться.
— Собиралась потребовать условия. Возможно, согласилась бы, если бы оригиналы остались у Леи.
— Ради человека, которого знаете двенадцать дней.
— Ради пациента и расследования, от которого зависят другие. Не приписывайте всему романтическую причину.
— Не буду.
— А вы почему отказались?
— Не хотел жить ценой, которую назначил Таль.
— Только поэтому?
Огонь в камине осел. Я протянул щипцы и поправил полено. Руки слушались хуже; металл звякнул о решётку.
— На войне я однажды назначил такую цену другим, — сказал я.
Мара не задала вопрос. Ждала.
— Харонский перевал. Последний год войны. Корпус отходил через каменный мост. Если бы противник занял высоту раньше, он сжёг бы переправу и запер четыреста человек. Я оставил третью роту держать перевал на два часа.
— Они знали задачу?
— Знали, что подкрепление не придёт вовремя. Не знали, что я уже приказал взорвать боковую дорогу после прохождения корпуса. Отступать им было некуда.
— Сколько вернулось?
— Девять из семидесяти двух.