Книга 1. Игра по новым правилам: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Впрочем, долго рефлексировать нам не дали. Время не то чтобы поджимало, но нужно было многое успеть. И самый первый, главный пункт нашего плана — знакомство с новым домом в пригороде Кливленда, небольшом городке Солон.

Выбор на этот городок пал далеко не случайно. Самостоятельно батя вряд ли отыскал бы его на карте Огайо, но Солон ему настоятельно порекомендовал Рэймонд Вэнс. Глава фонда ещё на финальных переговорах в Донецке высказался предельно жёстко:

— Виктор, если ты хочешь спокойной жизни для семьи и нормального старта для сына — даже не смотри в сторону самого Кливленда. Только Солон.

Вторым и решающим аргументом стало то, что в этом же пригороде уже арендовали дома несколько будущих коллег отца по офису. В американском деловом мире это критически важный момент — ты должен селиться в правильном месте среди своего социально-экономического круга, чтобы соответствовать негласному корпоративному цензу. Раз менеджеры фонда живут здесь, значит, полковнику Коваленко тоже прямая дорога в местную пригородную элиту.

Что такое Солон образца две тысячи второго года? Это рафинированный, консервативный и чертовски благополучный «белый пригород». Настоящая квинтэссенция американской мечты, будто сошедшая со страниц глянцевых рекламных проспектов. Здесь не было высоток, закопчённых заводов и шумных перекрёстков. Солон состоял из бесконечных, петляющих среди вековых дубов улиц, застроенных просторными двухэтажными коттеджами.

Главная местная гордость, которой Вэнс козырял перед родителями в первую очередь — это школьный рейтинг. Государственные школы Солона стабильно признавались лучшими в штате и входили в топ по всей стране. Для мамы этот довод стал железобетонным. В её представлении Солон рисовался идеальным пасторальным раем: приличные дети состоятельных инженеров, врачей и корпоративных юристов, школьные автобусы, чинные соседские барбекю и абсолютная, звенящая безопасность.

Правда, мой взрослый прагматичный ум прекрасно понимал, что этот пригородный рай имеет и оборотную сторону. Солон — это царство жесточайшего, возведённого в абсолют порядка. Здесь изумрудные лужайки перед домами выглядели так, словно их подстригали по лазерному уровню, а местная полиция славилась своей дотошностью, потому что откровенно изнывала от отсутствия реальной преступности. Чистый, сытый, стерильный покой, где жизнь течёт по строго расписанным правилам. Именно в это царство благополучия мы сейчас и прорывались сквозь марево Огайо.

Мы перехватили поудобнее ручки тяжелогружёных тележек и покатили наш донецкий скарб вслед за остальными пассажирами, ориентируясь на массивные вывески к выходу на парковку такси. Дорога до Огайо была официально завершена, оставался последний рывок. Мы всё ещё шли по стерильному, глушащему шаги ковролину, матрасный холод из вентиляционных решёток всё так же бил в лицо, а впереди уже виднелся широкий стеклянный тамбур главного выхода. Из-за толстых стёкол наружу пробивался слепящий, какой-то неестественно белый полуденный свет.

Настоящий физический нокаут настиг нас, когда автоматические стеклянные двери раздвинулись, выпуская нас наружу.

Это не было обычным выходом на улицу. Это был сильный, удушающий удар по лицу мокрым раскалённым мешком. Шаг из кондиционированного рая в августовское марево Огайо — это плюс тридцать два градуса в тени при влажности под девяносто процентов. Воздух оказался настолько плотным и липким, что его хотелось не вдыхать, а жевать. Очки нашей семьи — а мы все ходили в очках, близорукость была нашей фамильной чертой — мгновенно покрылись глухой белой коркой конденсата.

Я вслепую стащил их на нос, выругался сквозь зубы, так, чтобы не услышала мама, а моя рубашка потемнела от пота ровно через полминуты.

Перед нами, лениво подрагивая от жара, стояла бесконечная кавалькада американского автопрома. Жёлтые, квадратные, как утюги, седаны Ford Crown Victoria, тяжёлые минивэны Dodge Caravan и массивные внедорожники Chevrolet Tahoe с огромными хромированными решётками радиаторов. Все они стояли с заведёнными двигателями, утробно урча многолитровыми моторами. Кондиционеры внутри этих монстров молотили на полную мощность, и из-под их днищ на плавящийся чёрный асфальт ручьями стекал ледяной конденсат.

Батя судорожно, трясущимися от многочасового воздержания пальцами разорвал пачку привёзённого из Донецка «Лаки Страйк», щёлкнул зажигалкой прямо под знаком No Smoking и сделал первую глубокую затяжку. Мосты были сожжены окончательно. Мы прибыли.

Пока батя жадно затягивался табачным дымом, мы упёрлись в чисто технический тупик. Нам нужно было как-то доехать до Солона, но как именно взять здесь машину, никто из нас троих не понимал.

Мой взрослый мозг из две тысячи двадцать шестого года выдал глупый автоматический рефлекс: правая рука сама дёрнулась к карману джинсов, чтобы достать смартфон, открыть приложение «Убер» или «Лифт», ткнуть пальцем в экран и через три минуты сесть в чистый салон. Но в кармане было пусто, до изобретения айфона оставалось ещё пять лет, а сотовые телефоны той эпохи умели разве что звонить и отправлять эсэмэски. Моё же двенадцатилетнее тело в прошлой жизни вообще никогда не заказывало такси в аналоговом мире — за меня это всегда делали взрослые.

Родители зависли ещё сильнее. Наш донецкий опыт подсказывал два варианта: либо ловить попутку у обочины взмахом руки, либо искать хмурых мужиков у вокзала, которые громко зазывают пассажиров. Но здесь, на многополосной подъездной дорожке кливлендского аэропорта, этот номер не работал. Поток огромных машин двигался строго по расписанию и по своим полосам. Жёлтые «Краун Виктории» проносились мимо, даже не притормаживая, а за любую попытку выскочить на дорогу и махнуть рукой местная полиция, скорее всего, уложила бы батю лицом на плавящийся асфальт.

Отец, силясь сохранить лицо командира, сурово осматривал пространство сквозь запотевшие очки. Мама растерянно переминалась с ноги на ногу, покрепче прижимая к себе сумочку с документами. Наша гора чемоданов на тележках выглядела как монумент иммигрантской растерянности. Мы застряли в десяти метрах от выхода, обливаясь потом в этом удушающем огайском пекле.

И вот тут сработала та самая черта американцев, к которой нашему человеку приходится привыкать годами — их потрясающая, доведённая до автоматизма готовность помочь.

Из стеклянных дверей терминала бодрым шагом вышел типичный местный житель — плотный мужчина лет сорока в каноничных бежевых шортах-карго, безразмерной футболке с логотипом кливлендской бейсбольной команды и с огромным бумажным стаканом ледяного кофе в руке. Любой прохожий в Донецке в лучшем случае прошёл бы мимо, в худшем — окинул бы нас оценивающим взглядом. Американцу же хватило одной секунды, чтобы считать нашу диспозицию. Он мгновенно понял, что перед ним испуганные иностранцы, которые вообще не понимают, куда им податься.

Широко улыбнувшись, он притормозил прямо возле батиной тележки и вежливо поинтересовался, не нужна ли нам помощь и куда мы держим путь. От неожиданности батя чуть не поперхнулся дымом. Мама испуганно отступила на полшага.

Поскольку английский родителей от неожиданности ситуации временно вышел в аут, на амбразуру пришлось лезть мне. Стараясь говорить как можно чётче, я объяснил мужчине, что мы только что прилетели и нам нужно нанять такси до Солона.

Американец сочувственно покачал головой, оценив масштаб нашего багажа, и тут же подробно, активно жестикулируя рукой со стаканом кофе, объяснил, как здесь всё устроено. Оказывается, ловить машины на ходу тут запрещено. Чуть дальше по платформе стоял специальный металлический навес, возле которого дежурил темнокожий мужчина в ярком светоотражающем жилете — местный диспетчер такси.

Наш случайный спаситель не просто указал направление. Он добродушно похлопал батю по плечу, отчего тот едва заметно вздрогнул, и лично проводил нас эти тридцать метров до стоянки, помогая маме подталкивать её тележку. Попутно он успел рассказать, что сам живёт неподалёку, пожелал нам хорошего дня и приветливо помахал рукой на прощание.

Батя проводил его долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось искреннее недоумение. Мужик просто шёл по своим делам, остановился, потратил на чужаков три минуты времени, ничего не попросил взамен и ушёл, улыбаясь во все тридцать два зуба. Для бывшего налогового милиционера, привыкшего, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, такое бескорыстное дружелюбие выглядело подозрительно, почти как элемент оперативной разработки. На лице отца было чётко написано: «Где-то здесь кроется подвох, но где именно — я пока не понял».

Возле металлического навеса нас ждал финальный этап аэропортового контроля — темнокожий распорядитель такси в ярком оранжевом жилете поверх огромной белой футболки. В руках он держал планшет с зажимом для бумаг, а на поясе у него солидно топорщилась тяжёлая рация. Мы подошли к нему плотной группой, синхронно поправляя дужки очков — этот семейный жест у нас включался автоматически при любой стрессовой или непонятной ситуации.

Как люди интеллигентные и не привыкшие устраивать сцен на публике, родители вели себя подчёркнуто сдержанно. Никакой суеты или громких разговоров. Батя, сохраняя абсолютное достоинство, решил прояснить финансовый вопрос сразу на берегу и спокойно, на вполне приличном, хоть и немного академичном английском спросил у диспетчера точную стоимость поездки до Солона.

Мужчина в жилете добродушно улыбнулся, сорвал с планшета небольшой бумажный талончик, протянул его отцу и вежливо объяснил, что фиксированной цены нет — всё рассчитывается строго по государственному счётчику, который водитель обязан включить при посадке, плюс небольшой фиксированный сбор аэропорта.

Я внимательно наблюдал за выражением лица отца и заметил, как его брови удивлённо поползли вверх, а на губах появилась лёгкая, одобрительная улыбка. Обычный американский обыватель на нашем месте, возможно, начал бы ворчать из-за неопределённости тарифа, но для бати слово «счётчик» прозвучало как высшая форма проявления цивилизации. В Донецке начала двухтысячных легальный таксометр в машине был уже вымирающим видом и декорацией. Местные привокзальные бомбилы занавешивали приборы тряпочками, оценивающе осматривали твои туфли, прикидывали степень твоей усталости и с ходу называли цену, завышенную в два, а то и в три раза. Торговаться с ними было отдельным сомнительным удовольствием, которое легко могло перерасти в потасовку.

А здесь государственная система гарантировала прозрачность: сколько намотал колёсами — столько и заплатил в кассу. Для человека, который ценил системный порядок и законность, это было великолепное, многообещающее открытие. Батя удовлетворенно кивнул и аккуратно спрятал талон в карман.

В этот момент диспетчер коротко рявкнул пару слов в рацию, и из общего потока машин к нашему навесу плавно выкатился огромный ярко-жёлтый минивэн — Dodge Caravan.