Книга 1. Игра по новым правилам: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этот момент со стороны дальней посадки донёсся глухой лай егерских собак и треск трещоток. Загон начался. Минут через пятнадцать из предрассветного серого марева на дно балки, бесшумно и ходко, вымахнул крупный степной волк — грязно-серый, поджарый, с опущенным хвостом. Ловил ветер, уходя от погони.

Дед плавно вскинул ТОЗ-34, но батя мягко перехватил его ствол рукой, кивнув в сторону американца: «Пусть Рэй стреляет». Вэнс вскинул свой Браунинг. Три выстрела тяжёлой картечью «восемь с половиной» прозвучали слитно, раскатившись по балкам громовым эхом. Волк перевернулся через голову и затих на жухлой траве. Американец выдохнул, опустив ружьё, и на его лице расплылась широкая, хищная улыбка сытого кливлендского капиталиста, который взял свой главный трофей.

Вечером в лагере у костра варилась густая, наваристая шурпа из молодой баранины, купленной у тех самых чабанов с кошары. Пахло чесноком, перцем и дымом. Дед достал запотевшую бутылку домашней наливки на дикой вишне.

Американец, попробовав первую рюмку под горячую, истекающую жиром баранину, аж зажмурился от удовольствия: — Amazing… Это лучше, чем любой бурбон в Огайо. Виктор, за твою честную работу. Если бы не твои парни, мой фонд купил бы здесь не заводы, а огромный мешок с судебными исками.

Батя молча кивнул, звякнув толстым стеклом стопки о тяжёлый походный стакан американца. Лицо отца, обветренное апрельским степным ветром, оставалось непроницаемым, но я видел, как расслабились его плечи. Он уважал профессионалов, а Вэнс, несмотря на свой лоск, дело своё знал туго и, главное, умел платить по счетам.

Именно там, под негромкий треск костра и завывание ветра в холмах, решилась судьба нашей семьи. Вэнс проводил свой собственный хедхантинг. Он искал человека, который возглавит службу внутреннего аудита и защиты активов в его структурах в Огайо — человека со стороны, жёсткого, исполнительного и юридически безупречного.

А я сидел на бревне, переворачивал веточкой обуглившуюся картошку в золе и понимал: старый мир Донецка, к которому я только-только начал привыкать заново, стремительно тает. Мой план стать адвокатом в Украине закрылся, даже не начавшись. Впереди маячил Солон, штат Огайо. Страна, где частная собственность возведена в абсолют, а за каждый неправильно подстриженный газон тебя затаскают по судам быстрее, чем за недоимку по налогам на Донбассе.

Глава 2. Welcome to paradise

Welcome to paradise

Август начался совсем не так, как я его планировал. И уж точно не так, как я помнил его в своей прошлой жизни. Переезд всей семьёй на другой континент — то ещё испытание, даже для опытного и повидавшего виды разума. Думаю, обычный подросток на моём месте сейчас находился бы в полном ауте.

Нашими воротами в США стал аэропорт Кливленда. Это, конечно, не Статуя Свободы, встречавшая волны иммигрантов из Российской империи, но и не серый депортационный отстойник, где в каждом чужаке с порога видят либо потенциального террориста, либо нищего нелегала, приехавшего посидеть на шее у местных налогоплательщиков.

Скажу больше: аэропорт Кливленда стал знатным шоком даже для взрослого меня. Боюсь представить, что творилось в этот момент в головах у моих родителей. Достаточно просто сравнить терминал вылета Борисполя и терминал прилёта Кливленда, чтобы оценить масштаб контраста.

Борисполь образца две тысячи второго года, из которого мы вылетали сутки назад, запомнился мне душной, нервной коробкой. Там над залом ожидания всегда стоял сизый дым от тяжёлых «Прилук» и «Кэмела» — курили тогда прямо внутри, у гейтов и в туалетах. Воздух в Терминале Б можно было резать ножом: стойкий табачный шлейф мешался с запахом дешевого растворимого кофе «три в одном», сырости и хлорки, которой уборщицы лениво размазывали грязь по полу. Повсюду суетились измотанные челноки с гигантскими клетчатыми баулами, а таможенники в огромных фуражках-аэродромах смотрели на каждого пассажира как на потенциального контрабандиста. Все были одеты «на выход» — в лучшие кожанки и туфли, и это нервное напряжение буквально вибрировало в пространстве.

Кливленд Хопкинс встретил нас совершенно иной реальностью. Это был ледяной, вылизанный до блеска механистический конвейер, который поражал своими масштабами и… оглушительной, почти библиотечной тишиной. Несмотря на тысячи людей, здесь никто не кричал и не суетился. Мой взгляд сразу споткнулся о пол.

Ковролин. Плотный, короткошёрстный, серо-бежевого цвета, он лежал вообще везде — в длинных конкорсах, залах прилёта и зонах гейтов.

Для человека из СНГ, привыкшего к холодному гулкому мрамору или гранитной крошке вокзалов, ковролин на полу огромного общественного места казался верхом непрактичности и какого-то вызывающего, сытого богатства. Из-за него и низких потолков, подбитых акустическими панелями, звук наглухо гасился. Слышно было лишь монотонное, глухое шуршание тысяч маленьких колёсиков от чемоданов и утробный бас мощной приточной вентиляции.

Воздух здесь пах совершенно иначе. Это был уникальный аромат, который мой взрослый мозг мгновенно идентифицировал как запах американского капитализма: смесь ядовито-лимонной свежести бытовой химии, тяжёлого духа пережаренного фритюрного масла из ресторанчиков фастфуда и удушающе-сладкой корицы от выпечки Cinnabon.

Внутри терминала кондиционеры молотили в режиме «зима», поддерживая стабильные плюс восемнадцать градусов. Мама, испуганно жавшаяся к отцовскому плечу и совершенно не понимавшая беглый английский из динамиков, тут же полезла в сумку, чтобы натянуть на меня лёгкую кофту — после многочасового перелета в одной футболке меня начало откровенно потряхивать от холода.

Батя, всегда уверенный в себе полковник, здесь тоже заметно растерял свой лоск. Он хмуро косился на американцев, которые плевать хотели на дресс-код и спокойно ходили в безразмерных серых спортивных штанах и шлёпках на босу ногу, и то и дело на автомате хлопал себя по карману куртки, проверяя, на месте ли заветные тридцать тысяч долларов наличными.

В Борисполе перед вылетом нас провожали суровые, немигающие взгляды пограничников в камуфляже. На лицах отечественных служащих читалась вековая скорбь и глухое подозрение, словно каждый выезжающий лично украл у них фамильное серебро. Ты физически, кожей ощущал себя виноватым просто потому, что стоишь перед окошком и держишь в руках загранпаспорт. Наша система провожала нас так, будто мы бежали из осаждённой крепости с секретными чертежами.

Здесь же, в зоне иммиграционного контроля, всё было устроено иначе. Да, меры безопасности после одиннадцатого сентября американцы закрутили до звона, но сама подача ломала наши ментальные шаблоны. Офицер иммиграционной службы — плотный, безупречно выбритый темнокожий здоровяк в отглаженной темно-синей форме — встретил нас дежурным, но невероятно живым:

— Как у вас дела?

Мама от неожиданности вздрогнула, а батя на секунду завис, но тут же взял себя в руки и выдавил суровое:

— Хорошо, спасибо за ваш интерес.

Офицер не искал подвоха, не пытался поймать на лжи и не листал паспорт с таким видом, будто ищет повод для ареста. Он чётко, профессионально сканировал наши визы, сверял документы от фонда Вэнса, но параллельно умудрился как бы между прочим подмигнуть мне и сделать вежливый комплимент маминому костюму.

То, что у нас дома пренебрежительно называют «фальшивыми американскими улыбками», на деле работало как идеальный социальный амортизатор. Эта вежливость не была искренней любовью к семье Коваленко из Донецка, но она чертовски эффективно снимала стресс.

На таможенном контроле история повторилась. Офицер у стойки деклараций, мельком глянув на гору наших чемоданов, вежливо поинтересовался, не везём ли мы с собой мясные продукты, свежие фрукты или семена растений. Получив отцовское твёрдое «Нет», он просто кивнул, поставил штамп и с ослепительной улыбкой выдал финальное:

— Добро пожаловать в Соединённые Штаты Америки! Счастливого дня!

Никакого досмотра с пристрастием. Никакого заглядывания в глаза с немым вопросом: «А сколько наличной валюты вы зашили в подкладку?».

Мы выкатили тележки в зал ожидания, и я заметил, как батя незаметно перевёл дух. Полковнику внутри него в этот момент явно было неуюто. Государственная система, которая с порога не пытается тебя сожрать, согнуть или хотя бы напугать, вызывала у кадрового силовика глубокое подсознательное недоверие.