Все замолчали.
Медикатор поднял руку, не позволяя никому двигаться. Сервитор застыл с манипулятором над столом. Тимон прижался к стене всем телом.
Горловая мембрана под открытой пластиной дрогнула.
На этот раз звук был не таким, как раньше. Не сухой одиночный щелчок, а короткая дрожь, будто мёртвое горло пыталось вспомнить, как выпускают воздух.
Пульт записи мигнул красным.
РЕЧЕВОЙ СЛОЙ ОБНАРУЖЕН
ПИТАНИЕ ОТКЛЮЧЕНО
ИСТОЧНИК СИГНАЛА НЕ ОПРЕДЕЛЁН
Из горла связиста вышел хрип.
Я не сразу понял, что это не просто шум. Сначала был скрежет, потом мокрый провал, потом два рваных слога, сдавленных так, будто их тащили через сломанную мембрану.
— …не вес…
Пульт дёрнул линию записи.
Медикатор резко наклонился к прибору.
— Тихо.
Горло связиста хрипнуло снова.
— …не ве… сти…
Тимон посерел лицом так, что стал мало отличим от рокритовой стены.
— Он сказал…
— Прибор записал речевой обрывок, — отрезал медикатор. — Не путай.
Но голос у него стал другим. Улыбки больше не было.
На пульте появилась новая строка:
РЕЧЕВОЙ ФРАГМЕНТ: «…НЕ ВЕСТИ…»
ДОСТОВЕРНОСТЬ РАСПОЗНАВАНИЯ: НИЗКАЯ
ТРЕБУЕТСЯ ПОВТОРНАЯ ЗАПИСЬ
Медикатор медленно выпрямился.
— Вот теперь, Кром, у нас не просто щелчки.
— У нас мёртвый связист, который просит его не вести, — сказал Тимон.
— У нас прибор, который записал речевой фрагмент, — поправил медикатор. — Но да. Для четырнадцати лет ты достаточно близко попал в определение.
Я смотрел на открытую шейную пластину и красную строку на пульте и не мог поверить, что это была запись. Но кто или что её могло послать? В Бога-Императора я верил, возможно, даже более истово, чем некоторые капелланы, но вот в то, что Бог-Император найдёт время на нас грешных, — не очень.
Наверху певчие сервиторы могли сколько угодно петь благостными голосами о милости. Церемониймейстер мог ждать завершения партии. Леди-регент могла говорить таким голосом, что умирающий человек переставал дёргаться и уходил спокойно.