Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 года: читать начало книги онлайн

Советская историография уделяла рабочим делегациям большое внимание, делая акцент на том, что побывавшие в СССР не обязательно становились коммунистами, но по возвращении пропагандировали его социальные и политические достижения, брали на себя обязательства по ее защите[24].

О том, что такая работа оказывалась достаточно эффективной, свидетельствует напечатанная на папиросной бумаге брошюра австрийского социалиста Ф. Адлера, посвященная критическому разбору официального отчета английской рабочей делегации. Она была издана эмигрантским правлением РСДРП (меньшевиков) в Берлине и предназначалась для нелегального распространения в СССР[25]. В свою очередь, в Союзе тиражировалась литература, превозносившая почти библейское прозрение иностранных рабочих, под влиянием «света Октября» освободившихся от влияния социал-реформистов[26]. Тезис о том, что поддержка зарубежного рабочего класса позволит Советскому Союзу построить социализм и в окружении империалистических держав, играл важную роль в дискуссии с оппозицией. В данном случае деньги, потраченные на прием иностранных рабочих, окупились сторицей. Отвечая оппонентам, Сталин развернул целую теорию революционных пилигримов, которые мечтают попасть на землю обетованную: «Вы знаете, что значит для европейского рабочего или революционера угнетенных стран побывать у нас, как они паломничают к нам и какая существует тяга всего честного и революционного во всем мире в нашу страну»[27].

Визиты иностранных рабочих (к концу 1925 года их число перевалило за 550) превратились в утвердившийся ритуал, на какое-то время заменив собой угасшее притяжение Коминтерна. В мире существуют два полюса притяжения: англосаксонский и советский, утверждалось в отчетном докладе ЦК ВКП(б) Четырнадцатому съезду партии. Они соответствуют двум классам, ведущим борьбу в мировом масштабе. «Революционная часть рабочего класса Европы считает наше государство своим детищем, рабочий класс посылает свои делегации в нашу страну не для любопытства, а для того, чтобы посмотреть, как у нас и что делается, ибо они, видимо, считают себя морально ответственными за все, что мы здесь строим». Поэтому все руководители наших государственных органов неизменно отчитываются о своей работе перед братьями по классу. В докладе Сталин перечислил около десятка фамилий, начиная с Дзержинского – «все они отчитывались перед рабочими делегациями, как перед высшей контрольной властью»[28].

То внимание, которое было уделено визитам рабочих в СССР в выступлениях Сталина, не было случайным экспромтом – о том же самом и практически теми же словами он говорил на Седьмом пленуме ИККИ год спустя, заканчивая заочную дискуссию с оппозицией о возможности построения социализма в одной стране. Троцкий и Каменев утверждали, что новый курс означает сползание партии большевиков на рельсы «национал-реформизма», отказ от принципов международной солидарности. Практика посещений рабочими делегациями СССР дала Сталину шанс развернуть противоположные аргументы:

Тем более удивительно то, что ровно через год иностранные рабочие составят всего лишь половину участников Конгресса друзей СССР, и их голос будет практически не слышен в его ходе. Данный факт был явным показателем «смены вех» в большевистском руководстве, Следует согласиться с американским историком Стивеном Коэном, автором нашумевшей в годы перестройки бухаринской биографии: «Скрытые разногласия, сопровождавшие поворот экономической и коминтерновской политики руководства влево в 1927 г., проявились в перестановке акцентов, нелегких компромиссах и политическом маневрировании на состоявшемся в декабре XV съезде партии»[30]. Перед исследователем стоит задача увидеть этот поворот даже в повседневных решениях и казенных мероприятиях, в устоявшемся ритме работы государственных органов и общественных структур, слитых в единый механизм «диктатуры пролетариата».

Уникальность внутриполитической ситуации в стране в год первого юбилея Октября заключалась среди прочего в том, что противники Сталина были уже повержены, но сам он еще не набрал влияния, достаточного для решающей победы. Троцкисты еще вели арьергардные бои, но их шансы на возвращение на политическую авансцену стремились к нулю. Соратники и сотрудники ждали заслуженного отдыха после закончившегося периода турбулентности, уверенные в том, что союз Сталина и Бухарина окажется более стабильным политическим режимом, чем внешняя демократичность первых советских лет.

Стремительно вознесшись после поражения оппозиционеров на большевистский олимп, «любимец партии» (В. И. Ленин) на первых порах всерьез воспринял слова Сталина о том, что отныне партией будет править стабильный дуумвират, что «мы с тобой Гималаи – остальные ничтожества»[31]. Все это попахивало почти Средневековьем, но в одной из книг автору попалась смелая параллель между началом сталинского единовластия и абсолютистским правлением Людовика XIV:

В таком же ключе был вынужден действовать и Бухарин. Социологи еще в первой половине прошлого века сформулировали понятие «защищающее господство», которое требует от правителя не генерировать идеи самому, а, оставаясь в пассивной позиции, улавливать их и ставить себе на службу[33]. Именно так выстраивалось его отношение к идее Конгресса друзей, которая была предложена коминтерновскими деятелями второго эшелона на дальних подступах к юбилею Октября. Для реанимации Коминтерна необходимо было найти новое поле деятельности для компартий, которые в условиях западного «просперити» все больше опускались до роли полуподпольных сект, находившихся на содержании у Советской России.

Изменение соотношения сил в Политбюро в 1927 году отнюдь не было простым «сдвигом вправо», как считают многие ученые, имея в виду изгнание вначале из ЦК, а затем и из партии лидеров «объединенной оппозиции». На ключевые позиции в партийном аппарате приходили прагматики, люди дела, а не литературных дискуссий. Казалось, наступила эпоха умеренности и аккуратности, относительной толерантности и продуманных экспериментов. Конгресс друзей СССР стал одним из ее проявлений. Не пройдет и года, и люди, олицетворявшие эту эпоху, будут обвинены в «правом уклоне». Усилиями сталинского секретариата его лидерами были назначены Бухарин, неформальный лидер Исполкома Коминтерна, глава советского правительства Рыков и председатель ВЦСПС Томский. Уверенность в собственной популярности и мощи сосредоточенного в их руках административного ресурса сыграла с ними злую шутку. Каждый из них выступил на Конгрессе друзей, который игнорировали представители сталинской фракции. В результате набранные в его ходе очки пошли «правым» во вред, а не на пользу, хотя они всячески старались держаться в рамках «генеральной линии». Это в конечном счете и стало причиной ухода Всемирного конгресса друзей СССР в историческое небытие сразу же после его завершения.

Незаслуженное забвение

Конгресс и по сей день сохраняет свою неизведанность, и это несмотря на то, что к настоящему моменту накопилось целое море литературы как об образе межвоенного СССР у зарубежной аудитории, который формировали прежде всего очерки и путевые заметки там побывавших[34], так и о первых шагах культурной дипломатии самого Советского государства[35]. Холодная война поощряла простые ответы на вопрос о том, были ли способны пропаганда и дипломатия Советского Союза сформировать позитивные или переломить негативные представления о себе у зарубежной аудитории. Вышедшие в этот период работы советских историков и продолжателей их традиции подчеркивали мощь «советского культурного наступления»[36], явно преувеличивая значение этой сферы для политического руководства СССР. На Западе сусальным образам большевистских «прогрессоров» противопоставлялись худые крыши потемкинских деревень.

В активе зарубежных историков и политологов той эпохи было повышенное внимание к ресурсной базе советской культурной политики и особой роли, которую играл «железный занавес» в формировании идеализированных образов того, что за ним находилось. Их отзвуки можно найти и в достаточно свежих трудах обличителей тоталитарного прошлого, настаивающих на превосходстве модели открытого общества: «В эпоху зарождающегося массового туризма было крайне необычно, что страна, большинство граждан которой жили в унизительной нищете, не останавливалась ни перед какими расходами, лишь бы иностранцы говорили и писали о ней только в восторженных тонах»[37].

В нынешнем веке акцент сместился от механизмов «мягкой силы», которые одним из первых опробовало государство большевиков, к ее объектам, самим западным интеллектуалам. Исследователи стали делать акцент не на замыслах советского руководства, а на их восприятии «гостями», т. е. на том, какой увидели Россию «политические пилигримы» из далекого и близкого зарубежья. Здесь сохраняет свое лидерство топос «самообмана», «разрушительных иллюзий», «сияющей тьмы», вспоминается бессмертное пушкинское «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад». Общим местом подобного подхода является признание того, что метафизический образ «дивного нового мира», дошедший до нас в свидетельствах любопытных иностранцев (как позитивно, так и негативно настроенных), отражал не столько реалии строящегося социализма, сколько внутренний настрой данного типа людей, видевших в СССР то, что они хотели увидеть.

«Прибывающему в Москву „попутчику“ нельзя было остаться просто туристом, наблюдающим происходящее извне; он внутренне обязывался взвалить на себя груз свидетельства, стать, так сказать, материалистическим евангелистом»[38]. Плоды его творчества стали важным фундаментом «социалистического реализма», выдававшего желаемое за действительное не из желания кого-то обмануть, а из уверенности, что единичные примеры образцовых колхозов и фабрик, больниц и тюрем в самом скором будущем станут явлением массовым и типичным[39].

Еще в 1970‑е годы сформировалось стержневое направление дискуссий как в исторической науке, так и в литературоведении, которое можно кратко сформулировать как вопрос о соотношении априорности и адекватности. Видели ли «друзья» только то, что хотели увидеть в соответствии со своими собственными представлениями о «свете с Востока», были ли они ослеплены[40] потемкинскими деревнями, которые выстроила к их приезду приглашающая сторона, или их впечатления остаются важным (и до сих пор не оцененным по достоинству) источником[41], который дает нам возможность взглянуть на реалии той эпохи «снизу», зарядиться энтузиазмом тех рабочих и крестьян, врачей и красноармейцев, которые старались показать «товар лицом», искренне веря в то, что их пока еще скромные успехи станут теми «ростками социализма», которые искали в советской действительности иностранные гости?

К сожалению, поучительные уроки Конгресса оказались почти забытыми и сводятся современными российскими исследователями к нескольким малозначимым аспектам, обозначая его либо как часть борьбы против угрозы войны, либо как шанс увидеть Россию собственными глазами, которым воспользовались зарубежные левые интеллектуалы. Позитивной стороной данного подхода, которым грешат литературоведы, является введение в научный оборот огромного пласта мемуаров, которые написали гости из интеллектуальной элиты западного мира[42]. Ранее, в годы холодной войны, подчеркивалось их влияние на общественные настроения своих собственных стран: живые впечатления людей, побывавших по ту сторону «железного занавеса», становились оружием в идеологической борьбе и в конечном счете «могли бы повлиять на определенные аспекты политики Запада по отношению к СССР»[43].

Исследования последних лет доказывают, что «горизонт ожиданий» приезжавших в СССР попутчиков, и прежде всего левых интеллектуалов, отнюдь не ограничивался идеологическими стереотипами о «дивном новом мире», которые им смогли навязать радушные хозяева. Им пришлось бороться с самими собой, не только преодолевая и корректируя идеализированные образы, но и тщательно выбирая, что из своих разочарований представить, а что скрыть от читающей публики[44]. Не игнорируя необходимости дать свое мнение по данному вопросу, автор настоящей работы сосредоточивает внимание на ином аспекте, имеющем прямое отношение к Конгрессу друзей и фактически синтезирующем оба тематических поля, обозначенных в начале раздела: почему «мягкая сила» советского примера так быстро выдохлась, или максимально конкретно: почему огромные ресурсы и усилия, затраченные принимающей стороной на организацию Конгресса, не дали ожидаемого результата. Вопрос о соотношении директив сверху и инициативы снизу, дисциплины и спонтанности, закрытости и свободы, наконец – один из тяжелых «русских вопросов», ответ на который все еще не найден.

Исходя из этого, автор хотел бы посмотреть на Конгресс не сверху или снизу, а изнутри, включая сюда и высшие этажи партийной власти, которая одобрила инициативу, идущую из низов коминтерновского аппарата, и целый сонм советских общественных и государственных структур, которым было поручена реализация этой идеи на практике. Читатель сможет сам составить представление о том, в каком соотношении находились стратегическая задумка и ее практическое воплощение. В последнем случае не обойтись без мнения иностранцев – участников Конгресса, внимавших тому образу Советского Союза, который представляли им радушные и строгие «хозяева», а затем в своих письмах, докладах, статьях и книгах выражавших свои впечатления об увиденном.

В ходе исследования предстоит понять, почему в общественное пространство, открытое внешнему миру, попадали практики, характерные скорее для большевистского подполья дореволюционной эпохи. Речь идет о том, что подготовка Конгресса велась в большом секрете, а авторство столь масштабного мероприятия, на первый взгляд очевидное, категорически отрицалось. «Ни Коминтерн, ни ВКП(б) не были устроителями этого конгресса, они воздержались от сколько-нибудь непосредственного влияния на него»[45].

Стиль книги далек от строгости академического труда, но ее структура следует логике научного исследования. Во введении перед читателем раскрывается исторический контекст второй половины 1920‑х годов, сделавший проведение Конгресса друзей СССР возможным и даже необходимым. Сталин и Бухарин, в тот момент еще равноправные партнеры, освободившись от давления со стороны «объединенной оппозиции», получили широкую свободу маневра, что открывало перспективу новых зигзагов «генеральной линии». В первых главах речь пойдет о рождении самой идеи этого мероприятия, а также о бюрократической кухне Коминтерна и советских ведомств, на которой претворялось в жизнь соответствующее решение партийного руководства.

Затем внимание автора переносится на гостей, приглашенных на празднование октябрьского юбилея и неожиданно для себя ставших делегатами Конгресса. Наряду с рабочими делегациями, приезд которых лоббировал Сталин, в Москву прибыли общественные деятели, писатели, знаковые фигуры науки и искусства, которых объединяли интерес и симпатия к невиданному социальному эксперименту, развернувшемуся в Советской России. Считаясь «буржуазными попутчиками» пролетарской революции, они, по мнению Бухарина и его окружения, могли выступить в роли фактора, противодействующего планам мирового империализма по удушению СССР.

Никогда ранее такое количество иностранных «друзей» не оказывалось одновременно на российских просторах. Ритуал «советского гостеприимства» отрабатывался на ходу, гости на личном опыте переживали бюрократический хаос, бытовые неурядицы и идеологическую косность хозяев, но в то же время отмечали те ростки нового образа жизни, которые могли бы прижиться у них на родине.

День 7 ноября 1927 года, вошедший в историю и масштабной манифестацией московских рабочих, и последним публичным выступлением троцкистов, представлен в двух главах, предваряющих центральный раздел книги, посвященный собственно Конгрессу. Автора интересовала прежде всего реакция иностранных гостей на презентацию «нового мира», которая отнюдь не обязательно следовала логике «организованного восторга». И наконец, книгу завершают главы, посвященные оценкам юбилейного мероприятия, которые были даны его участниками и организаторами, а также тому наследию, которое оно оставило в политической и культурной жизни межвоенной Европы.

Конгресс друзей СССР принял эстафетную палочку от первых форумов Коммунистического интернационала и передал ее будущим «встречам передовой всемирной общественности», которые стали визитной карточкой советской «мягкой силы». С течением времени спектр обсуждаемых тем и состав участников на московских площадках неизменно расширялись, получив новый импульс после превращения СССР в ядерную сверхдержаву и начала разрядки. Рабочим спартакиадам межвоенных лет наследовали Олимпийские игры, дважды проводившиеся в СССР – России, комсомольским слетам – международные фестивали молодежи. Автору удалось не только увидеть некоторые из них воочию, но и поработать гидом-переводчиком как на Олимпиаде-80, так и на Всемирном фестивале молодежи и студентов 1984 года[46]. Хочется верить, что бесценный личный опыт, приобретенный на этих мероприятиях, нашел свое отражение при подборе и интерпретации материала, собранного в книге. Без него ее попросту не было бы. Как не получилось бы исследование без всемерной поддержки коллег-архивистов А. С. Кочетовой (РГАСПИ) и Ф. И. Мелентьева (ГА РФ), за что его автор выражает им свою искреннюю благодарность.

И последнее замечание во вводной части. В ходе работы над книгой автору, который пытался сохранить академическую невозмутимость, не раз вспоминалась бессмертная фраза В. С. Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Надеюсь, будущему читателю придут на ум и более уместные аналогии.

Глава 1

Исходный импульс – Мюнценберг

Идея крупного международного мероприятия, которое должно было продемонстрировать наличие в мире сил, готовых выступить в защиту Советского Союза, витала в воздухе. На Седьмом пленуме ИККИ в декабре 1926 года Сталин в очередной раз подчеркнул, что приезд иностранных рабочих в СССР важен в двух плоскостях – их контроль подстегивает социалистическое строительство и одновременно служит барьером против империалистической интервенции в нашу страну. Отстранение от рычагов власти оппозиционеров и приход к руководству Коминтерном Бухарина (формально он был лишь первым среди равных – членом Президиума и Политсекретариата его Исполкома[47]) открывали «окно возможностей» по пересмотру застарелой доктрины и тактики этой организации. Ее боевая риторика, мало изменившаяся за пять последних лет, уже никого не пугала и мало кого вдохновляла на подвиги.

Советская пресса, жившая не воспоминаниями о героическом прошлом, а все более близким светлым будущим, достаточно поздно обратила внимание на приближающееся десятилетие с момента прихода к власти большевиков. Первым идею об использовании грядущего юбилея для пропагандирования советского опыта на международной арене подал немецкий коммунист Вилли Мюнценберг, являвший собой одну из самых ярких фигур коминтерновского «грюндерства» начала 1920‑х годов. Его деятельность по созданию Коммунистического интернационала молодежи (КИМ) и Международной рабочей помощи, выросшей из опыта сбора средств для голодающих в Советской России в 1921 году, хорошо известна по работам советских историков[48]. Их западные коллеги особое внимание обращали на противостояние немецкого коммуниста сталинскому давлению и «медийную империю Мюнценберга», которая к концу десятилетия включала в себя не только издание книг и периодики, но и киностудию «Межрабпом-Русь», оставившую свой след в истории мирового кинематографа[49].

Илл. 1. Вилли Мюнценберг. Источник: Красная Нива. 1927. № 47

[24] См., например: Макаренко А. А. Мировой пролетариат – Стране Советов. Движение зарубежного рабочего класса в защиту и помощь Советской стране. Киев; Одесса, 1963; Лукьянов К. Т. Немецкие рабочие делегации в СССР (1925–1932 гг.) // Ежегодник германской истории 1974. М., 1975. С. 113–137.

[25] В вводной статье один из лидеров этой партии Ф. Дан так объяснил перевод брошюры на русский язык: «Мы постараемся, чтобы русские рабочие и крестьяне узнали, какими вздорными и нечестными россказнями на их счет соблазняют большевики заграничных пролетариев» (Адлер Ф. Об отчете английской делегации. Берлин, 1925. С. 8).

[26] Лозовский А. Почему делегации иностранных рабочих едут в СССР. М.; Л., 1926.

[27] Сталин И. В. Сочинения. Т. 7. С. 282.

[28] Там же. С. 283.

[30] Коэн С. Бухарин. Политическая биография 1888–1938. М., 1988. С. 339.

[31] Эти сталинские слова в передаче Бухарина записал Л. Б. Каменев во время их встречи 11 июля 1928 года. (Как ломали нэп: Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг.: В 5 т. Т. 4. М., 2000. С. 563).

[33] «Великое могущество и авторитет Людовика XIV происходили из соответствия его персоны духу времени», он не был ярким новатором, но был уникальным коммуникатором (Элиас Н. Придворное общество. М., 2002. С. 159).

[34] Помимо уже названных Холландера и Дэвида-Фокса см.: Margilies S. The Pilgrimage to Russia. The Soviet Union and the Treatment of Foreigners 1924–1937. Madison, 1968; Mazuy R. Croire plutôt que voir? Voyages en Russie soviétique (1919–1939). Paris, 2002; Куликова Г. Б. Новый мир глазами старого. Советская Россия 1920–1930 гг. глазами западных интеллектуалов. М., 2013. М. Хееке насчитал более 900 работ на эту тему по межвоенному периоду только на немецком языке.

[35] Одной из первых работ по данной тематике стала вышедшая в США книга: Barghoorn F. Ch. The Soviet Cultural Offensive. The Role of Cultural Diplomacy in Soviet Foreign Policy. Princeton, 1960. Советскую культурную дипломатию много лет плодотворно изучал Александр Голубев, см.: Голубев А. В. «…Взгляд на землю обетованную»: из истории советской культурной дипломатии 1920–1930‑х гг. М., 2004; Голубев А. В., Невежин В. А. Формирование образа Советской России в окружающем мире средствами культурной дипломатии. 1920‑е – первая половина 1940‑х гг. СПб., 2016.

[36] Иоффе А. Е. Интернациональные, научные и культурные связи Советского Союза. 1928–1932. М., 1969; Фокин В. И. Международный культурный обмен и СССР в 20–30‑е годы. СПб., 1999.

[37] Рыклин М. К. Коммунизм как религия. Интеллектуалы и Октябрьская революция. М., 2009. С. 39.

[38] Рыклин М. К. Коммунизм как религия. С. 39.

[39] Холландер П. Политические пилигримы. С. 16.

[40] Немецкий историк Х. Гребинг говорит о «добровольной слепоте» зарубежных визитеров (Grebing H. Warum so viel «freiwillige Blindheit»? // Das Scheitern diktatorischer Legitimationsmuster und die Zukunftsfähigkeit der Demokratie. Berlin, 1995. S. 35).

[41] См., например: Pforte D. Russland-Reiseberichte aus den 20-er Jahren als Quelle der historischen Forschung // Kultur und Kulturrevolution in der Sowjetunion. Berlin, 1978. S. 25–33.

[42] См., например: Легенькова Е. А. Путешествие в Россию 1928 г. глазами Элени Самиос-Казандзакис: в защиту Панаита Истрати // Новейшая история России. 2015. № 3. С. 110–120; Панов С. И., Панова О. Ю. Американские писатели на Октябрьских торжествах 1927 г. // Новый филологический вестник. 2018. № 3. С. 174–184; Силкин А. А. Празднование 10-летия Октябрьской революции в Москве глазами сербских левых интеллектуалов. 1927–1928 гг. // Центральноевропейские исследования: Ежегодник. М., 2025. С. 274–305.

[43] Холландер П. Политические пилигримы. С. 15.

[44] Oberloskamp Е. Fremde neue Welten. Reisen deutscher und französischer Linksintellektueller in die Sowjetunion 1917–1939. München, 2011. S. 201, 317–340.

[45] Крейбих К. Делегации друзей СССР и мировой конгресс // Коммунистический Интернационал. 1927. 18 ноября. № 46. С. 13.

[46] Если быть честным до конца, то автор оказался еще и участником «контрфестиваля», проведенного западными странами летом 1989 года в противовес Фестивалю молодежи и студентов в Пхеньяне. Не меньшее, чем сам Париж, удивление вызвала зеркальная противоположность форм и методов его проведения, набор тем для массовых мероприятий и т. д.

[47] Политсекретариат, являвшийся коминтерновским аналогом Политбюро в Российской партии большевиков, впервые был избран на заседании Президиума ИККИ 20 декабря 1926 года, в его состав вошли 10 членов и 3 кандидата (Адибеков Г. М., Шахназарова Э. Н., Шириня К. К. Организационная структура Коминтерна 1919–1943. М., 1997. С. 108).

[48] Забарко В. М. Классовая борьба и международная рабочая помощь. Из истории международной пролетарской солидарности. 1924–1929. Киев, 1974; Хаванов Е. И. Коминтерн и молодежь. Из опыта молодежной политики Коммунистического Интернационала. Саратов, 1982.

[49] Dugrand A., Laurent F. Willi Munzenberg: Artiste en révolution (1889–1940). Paris, 2008; McMeekin S. The Red Millionaire. A Political Biography of Willi Munzenberg, Moscow’s Secret Propaganda Tsar in the West. London; New Heaven, 2023; Агде Г. «Красная фабрика грез» и ее протагонисты Вилли Мюнценберг и Моисей Алейников // Сообщения совместной комиссии по изучению новейшей истории российско-германских отношений. Т. 6. М., 2016. С. 75–87. См. также: Мюнценберг В. Кино и революция. М., 1925.