Милана запела.
Это не было похоже на те обрядовые песни, что пели в тереме. И на заговоры деревенских бабок — тоже. Это было что-то низкое, горловое, почти нечеловеческое. Слова — если это вообще были слова — звучали не по-русски. И от этого звука воздух в комнате начал уплотняться. Давить на уши. На виски. На грудь.
Ярослава хотела открыть глаза — и не смогла. Веки налились свинцом. Тело стало непослушным. Она лежала и чувствовала, как Милана водит над ней руками, не касаясь, но так близко, что кожа начинала зудеть и покалывать, как перед грозой.
А потом ведунья замолчала.
Тишина рухнула разом, как топор. Даже свечи перестали трещать. Ярослава слышала только своё дыхание — частое, рваное, — и ещё что-то. Какой-то звук на границе слышимости. Низкий. Утробный.
Уханье.
— Глаза не открывай, — голос Миланы был чужим, напряжённым. — Лежи. Не двигайся.
— Что ты видишь?
Молчание.
— Милана. Что ты видишь?
Ведунья выдохнула — длинно, прерывисто, как после долгого бега.
— Я вижу дар, — сказала она. — Но он… Слава, он не женский. Понимаешь? У тебя внутри — не паутина, не обережная вязь. У тебя — стальной каркас. Боевой контур. Воинский. Такое передаётся только по мужской линии. От отца к сыну.
— У меня нет брата, — прошептала Ярослава.
— Знаю. — Милана говорила медленно, подбирая слова. — Поэтому дар перешёл к тебе. Но он не изменился. Не подстроился под женское тело. Он так и остался мужским. Боевым. И ещё… Слава, у него есть форма.
— В каком смысле — форма?
— Твой дар… он ждал выхода много лет. Ты загоняла его внутрь, глушила, прятала. А он искал лазейку. И нашёл. — Милана замолчала, и в наступившей тишине снова послышалось это — низкое, глубокое, на самой границе слуха. — Слава, открой глаза. Только медленно.
Ярослава открыла.
В углу комнаты, где тени сгущались особенно плотно, что-то было. Не просто темнота — а сгусток мрака. Он пульсировал. Дышал. И в этом сгустке горели два янтарных огня — круглых, немигающих, с вертикальным зрачком.
Свечи мигнули все разом и погасли. Дом погрузился в темноту. А потом, спустя несколько ударов сердца, пламя само собой ожило — и в углу уже никого не было. Только тени. Обычные тени.
— Это то, что живёт у тебя за спиной, — тихо сказала Милана. — Филин. Только не совсем филин. Не настоящий. Он — часть тебя. Дар, которому ты не давала выхода, обрёл собственное тело. Ты не одна, Слава. Ты никогда не была одна.
Ярослава села на полу, обхватив плечи руками. Её трясло. Но странно — это была не дрожь ужаса. Это была дрожь облегчения. Потому что впервые за много лет кто-то сказал ей правду. Не «ты плохо стараешься». Не «ты позоришь род». А правду: с ней что-то есть. Это не болезнь. Не проклятие.
Или проклятие. Но теперь у него хотя бы было имя.
— Что мне делать? — спросила она севшим голосом.
Милана опустилась рядом, прямо на пол, прислонилась спиной к лавке и устало потёрла глаза. Пальцы у неё подрагивали — после такого обряда это всегда случалось.
— Я не знаю, — честно сказала она. — Я ведунья, Слава, не воин. Я умею снимать сглазы, лечить порчу, отваживать беду. Но учить боевой магии я не могу. Этого никто из наших женщин не умеет.
— Что же тогда?
— Есть один человек. — Милана повернулась к ней. — Твой дядя. Радомир. Брат твоего отца. Его изгнали из рода много лет назад. Говорили, его дар стал неуправляемым. Но он жив. И он знает, как обращаться с мужской силой. Если кто-то и может тебе помочь, то только он.
— Если согласится.
— Если согласится, — подтвердила Милана. — Такие, как он, не любят гостей. Но ты — его кровь. Может, это что-то значит.
За окнами сгустились сумерки. Туман, стоявший весь день, пришёл в движение — пополз по земле, закручиваясь прядями, заглядывая в мутные стёкла. Где-то далеко в лесу перекликались ночные птицы.