Ярослава опустила глаза. Её вязь напоминала клубок, который драли котята. Узлы, петли, обрывы. И в самом центре — тёмное пятно, расползающееся по нитям, как синяк.
Вера переглянулась с Лизой и пожала плечами.
— Ладно. Попробуем ещё раз.
В этот раз нить не порвалась. Она вспыхнула.
Просто — раз, и между пальцев Ярославы пробежала золотая искра. Маленькая, жгучая. Нить свернулась, как от огня, и осыпалась пеплом на пяльцы.
Вера отдёрнула руки, будто обожглась.
— Что это было?!
— Не знаю, — прошептала Ярослава. Кончики пальцев саднило, как после ожога.
В комнате вдруг остро запахло грозой — хотя небо за окном было серым, но спокойным.
— Ты… — Лиза попятилась вместе с табуретом. — Ты вообще себя контролируешь?
Ярослава встала. Табурет отъехал назад с противным скрежетом. Коклюшки покатились по столу, одна упала на пол и закатилась в щель между половицами.
— Я выйду. Подышу.
Она почти бежала по коридору — мимо тёмных ликов пращуров, мимо закрытых дверей, мимо кухарки, которая шарахнулась к стене с подносом в руках. Холодный воздух ударил в лицо, когда она распахнула дверь чёрного хода и вылетела на задний двор.
Здесь пахло мокрым сеном и печным дымом. Куры копошились в курятнике. Старый пёс, спавший у крыльца, поднял голову, глянул на неё мутными глазами и снова улёгся.
Ярослава прижалась спиной к бревенчатой стене. Дышала глубоко и рвано, считая вдохи. Сердце колотилось где-то у горла.
Искра. Из пальцев. Такого не могло быть. Женская магия — это вязь, обереги, плавная сила, что стелется, как туман. Она не жжёт. Не взрывается.
Тогда что с ней не так?
— Слава!
Она вздрогнула и обернулась.
Через двор, подобрав юбки и перепрыгивая через лужи, к ней бежала Милана. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с выбившейся из-под платка прядью волос. В руке — корзинка с травами.
— Я тебя везде ищу! Ты чего белая вся? Опять кузины?
Ярослава выдохнула. Милана. Единственный человек во всём тереме — во всём мире, — при котором можно было не притворяться.
— Не только, — сказала она. — Случилось кое-что.
Она протянула ладонь. Пальцы всё ещё дрожали, и на кончиках, там, где прошла искра, кожа покраснела и слегка вздулась.
Милана взяла её руку. Осмотрела. Поднесла к лицу, принюхалась — смешно, по-звериному, сморщив нос.
— Озоном пахнет, — сказала она. — И ещё чем-то. Сухим. Как перед грозой.
— Это плохо?
Милана подняла глаза. Они у неё были ясные, зелёные, как речная вода на солнце. И смотрели прямо, не мигая.
— Это странно, — сказала она. — Очень странно. Давай-ка я тебя почищу.
— В смысле?