— Тогда садись. Закрой глаза. И слушай.
Она села прямо на снег, скрестив ноги. Закрыла глаза. Почувствовала холод, поднимающийся от земли. Почувствовала тепло Сумрака — он был здесь, рядом, ждал.
— Раньше ты звала его, — раздался голос Радомира. — Представляла дверь. Серебряную нить. Это правильно. Но для слияния этого мало. Теперь ты должна представить, что никакой двери нет. Нет нити. Нет границы между вами. Ты — это он. Он — это ты. Не два существа. Одно.
Она попыталась. Представила себе Сумрака — его перья, его глаза, его крылья. Представила, как он входит в неё — не снаружи, а изнутри. Как его сила течёт по её жилам. Как его сердце бьётся в такт с её сердцем.
Но граница оставалась. Какая-то стена. Какая-то последняя преграда, которую она не могла перешагнуть.
— Не получается, — сказала она.
— Потому что ты боишься, — ответил Радомир. — Ты боишься потерять себя. Это нормально. Но пойми: слияние — это не потеря. Это расширение. Ты не перестаёшь быть Ярославой. Ты становишься Ярославой-и-Сумраком. Больше, чем ты была раньше. Сильнее, чем ты была раньше.
— Как мне перестать бояться?
— Доверься ему. Не как слуге. Не как оружию. Как части себя. Как руке. Как глазу. Ты же не боишься, что рука тебя предаст? Что глаз перестанет видеть? Вот так же — доверься.
Она вдохнула. Выдохнула. И попробовала снова.
На этот раз она не строила дверь. Не плела серебряную нить. Она просто позвала. Не словами — чувством. Как зовут домой — не приказом, а тоской. Как зовут любимого — не требованием, а желанием быть рядом.
И Сумрак отозвался.
Но не как раньше — не вышел из тени, не встал рядом. Он двинулся внутрь. Она почувствовала, как тёплая волна поднимается откуда-то из глубины, из самого центра её существа. Как она заполняет каждую клетку, каждую жилку, каждый вдох. Это было не больно — скорее странно. Как будто она вдруг стала больше. Выше. Шире. Как будто у неё выросли крылья.
— Хорошо, — голос Радомира доносился как сквозь вату. — Очень хорошо. Теперь открой глаза.
Она открыла.
Мир изменился.
Она видела каждую снежинку, запутавшуюся в ветвях сосны на другом конце поляны. Видела, как бьётся жилка на шее Радомира. Видела, как Мирослав сжимает рукоять меча — не враждебно, скорее рефлекторно, готовый защищать. Слышала, как где-то далеко, за версту отсюда, заяц грызёт кору молодой осинки. Чувствовала запахи — смолу, снег, холодный металл, человеческий пот, лёгкий страх Мирослава и спокойную уверенность Радомира.
Она чувствовала всё.
— Как ты? — спросил Радомир.
Она попыталась ответить — и не узнала собственный голос. Он стал глубже, ниже, с лёгким эхом, как будто говорила не она одна, а двое одновременно.
— Я… странно. Я вижу всё. Слышу всё. Чувствую всё.
— Это слияние. Поздравляю. Ты только что сделала то, на что у меня ушли годы.
— Но как мне двигаться? Как атаковать?
— Попробуй встать. Медленно.
Она попыталась. Тело слушалось не так, как обычно, — движения стали более плавными, текучими, хищными. Она встала — и поняла, что стоит не на двух ногах, а на всём теле, готовая в любой миг сорваться с места. Она была одновременно и человеком, и птицей. Женщиной и хищником.
— Пройдись, — сказал Радомир.
Она пошла. Снег под ногами почти не скрипел. Шаги были такими тихими, что Мирослав вздрогнул, когда она оказалась рядом.
— Ты двигаешься бесшумно, — сказал он. — Как призрак.
— Как филин, — поправил Радомир. — Это хорошо. Теперь попробуй атаковать. Вон ту сосну.
Она повернулась. Сосредоточилась. И ударила.