— Я буду помнить тебя, — сказала она. — Всегда.
— И я тебя. — Он улыбнулся — грустно, но светло. — Иди, Слава. Тебя ждут.
Она пошла к выходу. У двери обернулась. Добрыня стоял у наковальни и смотрел ей вслед. Он не плакал. Но глаза его были такими, словно он прощался с частью себя.
Она вышла из кузни. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.
Почему так больно? Почему, когда делаешь правильный выбор, он всё равно рвёт сердце на части?
Сумрак тихо ухнул где-то в ветвях. Она вытерла глаза рукавом и пошла обратно в лес.
В сторожку она вернулась затемно.
Радомир и Мирослав уже собрали вещи. Два заплечных мешка, оружие, травы, небольшой запас еды. Всё, что можно унести на себе. Сторожка, ещё вчера бывшая домом, теперь выглядела пустой и осиротевшей.
— Попрощалась? — спросил Радомир.
— Да.
— Тяжело?
— Очень.
Он кивнул. Ничего не сказал. Только подошёл и положил руку ей на плечо — тяжелую, узловатую, шершавую от старых мозолей. И в этом жесте было больше утешения, чем в любых словах.
Мирослав стоял у окна, глядя на тёмный лес. Когда Ярослава подошла, он обернулся.
— Завтра на рассвете, — сказал он. — Вы готовы?
— Готова. — Она посмотрела на него. — А ты?
— Я, — он чуть улыбнулся, — давно готов. Я свой выбор сделал.
— О чём ты?
— О том, что я иду с тобой. Куда бы ты ни пошла. — Он помолчал. — Я знаю, ты не просила. И знаю, что тебе не нужен защитник. Ты сама можешь за себя постоять. Но я всё равно пойду. Потому что… — он запнулся, подбирая слова, — потому что есть вещи, которые важнее долга. Важнее службы. Важнее всего.
Он не сказал «ты». Но это прозвучало в каждом его слове.
Ярослава смотрела на него — на его лицо, ещё хранящее следы недавнего боя, на его серые глаза, в которых отражался огонь из печи. И впервые за много дней она позволила себе не думать о завтрашнем дне. Просто стоять. Просто чувствовать. Просто быть рядом.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что ты есть.
Он ничего не ответил. Только взял её за руку — осторожно, почти робко. И она не отдёрнула ладонь.
Ночь перед уходом была тихой и морозной.
Ярослава лежала на лавке, завернувшись в тулуп, и смотрела на угасающие угли в печи. Радомир спал. Мирослав, завернувшись в плащ, дремал, сидя у стены. Сумрак сидел на подоконнике — не тенью, а почти настоящим, живым филином, чьи перья серебрились в лунном свете.
Завтра они уйдут. Завтра начнётся новая жизнь.
Страх холодил где-то под сердцем. Но там же, под сердцем, билось и другое — надежда. Волнение. Предвкушение.
Она больше не бежала. Она шла вперёд. Не одна — с наставником, который стал ей как отец. С воином, который стал ей… кем? Другом? Соратником? Чем-то большим? Она ещё не знала. Но хотела узнать.