Ярослава покачала головой. Она не хотела. Она только начала узнавать, что значит быть свободной. Быть собой. Принимать свою силу, а не прятать её.
— Они вернутся, — сказала она.
— Вернутся. Маг ранен, но не смертельно. У него уйдёт несколько дней на восстановление. Может, неделя. А потом он снова встанет на след.
— Что нам делать?
Радомир посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вдруг усмехнулся — криво, невесело, но с какой-то странной теплотой.
— То же, что и всегда. Учиться. Тренироваться. Готовиться. Ты сегодня показала, что можешь атаковать через Сумрака. Это хорошо. Но этого мало. Ты должна научиться делать это быстро. Точечно. Без подготовки.
— Я готова.
— Тогда допивай отвар — и на поляну. Время не ждёт.
Они тренировались весь день.
Радомир гонял Ярославу до седьмого пота. Заставлял призывать Сумрака и атаковать снова и снова — по чучелу, по мишеням, которые он расставлял на деревьях, по пустому месту. Учил бить не в полную силу, а дозированно — так, чтобы не выматываться после первого же удара. Учил перенаправлять ярость в холодную, расчётливую атаку.
— Эмоции — это топливо, — говорил он, пока Ярослава, тяжело дыша, сидела на поваленном дереве. — Если топлива слишком много, двигатель взрывается. Если слишком мало — глохнет. Ты должна найти баланс. Достаточно ярости, чтобы питать удар. Достаточно хладнокровия, чтобы не потерять контроль.
— Как ты этому научился? — спросила она, вытирая пот со лба. — После того, что случилось с Зоряной?
Он замолчал. Долго смотрел на верхушки сосен. Потом ответил:
— Я научился не сразу. После изгнания я провёл в лесу пять лет. Один. Без людей. Без магии. Просто сидел и слушал. Как ты — три дня. Только не три дня, а пять лет. Учился дышать. Учился не злиться. Учился прощать. Себя — за то, что сделал. Мир — за то, что от меня отвернулся.
— Получилось?
— Не до конца. — Он коснулся шрама на щеке. — Но достаточно, чтобы жить дальше.
Ярослава смотрела на него и думала: сколько же боли скрывается за этим суровым, израненным лицом. И сколько силы нужно, чтобы нести эту боль и не сломаться.
— Я хочу быть такой же, как ты, — сказала она.
— Не хочу, — он хмыкнул. — Я хочу, чтобы ты была лучше.
К вечеру, когда они вернулись в сторожку, Ярослава валилась с ног от усталости. Радомир разжёг печь, поставил вариться кашу. Сумрак, всю тренировку проведший рядом, растворился в тенях — отдыхал.
Она сидела на лавке, привалившись спиной к бревенчатой стене, и почти задремала, когда в дверь постучали.
Стук был негромким, но настойчивым. Три удара. Пауза. Ещё три.
Ярослава встрепенулась. Радомир, до этого дремавший у печи, мгновенно оказался на ногах — с ножом в руке. Вот так, беззвучно и молниеносно, как старый, но всё ещё опасный зверь.
— Кто там? — спросил он.
— Свои, — раздался знакомый голос.
Ярослава узнала его сразу. Сердце пропустило удар.
— Открой, — сказала она.
Радомир покосился на неё, но спорить не стал. Отодвинул засов.
На пороге стоял Мирослав.
Он был без плаща, в одной рубахе и лёгкой кольчуге, как будто собирался в спешке. Светлые волосы растрепались. На левой скуле темнел свежий синяк. На правой руке, державшей поводья, запеклась кровь. За спиной угадывался силуэт коня — взмыленного, тяжело дышавшего.