— Замолчи, — прошипела она. — Немедленно замолчи. Не смей позорить род такими речами.
— Это не речи, мама. Это правда.
— Нет у тебя никакого дара! — голос матери сорвался на крик. — Ты просто никчёмная! Ленивая! Неумеха! Ты всегда была такой — всё делала не так, всё портила, всё ломала! А теперь придумала себе дар, чтобы оправдаться! Мужской дар! Да кто тебе поверит?!
Ярослава молчала. Внутри неё что-то росло — горячее, тёмное, неостановимое. Оно поднималось из глубины, заполняло грудь, сдавливало горло. Она сжала кулаки и почувствовала, как кончики пальцев начинает покалывать — знакомо, остро, как перед грозой.
— Ты позоришь меня, — продолжала мать, не замечая ничего вокруг. — Ты позоришь отца. Ты позоришь весь наш род. И я не допущу, чтобы ты…
Она не договорила.
Потому что в окне за её спиной что-то мелькнуло. Огромное. Тёмное. С распахнутыми крыльями.
Вера вскрикнула. Лиза отшатнулась. Мать обернулась — но за окном уже никого не было. Только ветер качнул голые ветки яблонь.
— Что это? — прошептала Вера.
— Ничего, — сказала Ярослава, и голос её прозвучал глухо, чуждо, словно не её собственный. — Вам показалось.
Она повернулась и пошла в свою комнату. Спина была прямой, шаг — тяжёлым. Она не оборачивалась. Она знала: если обернётся — случится что-то непоправимое.
За спиной хлопнула дверь материнской спальни. Вера с Лизой что-то зашептали, но она уже не слушала.
В комнате было темно и холодно. Лучина погасла. За окном шумел ветер. Ярослава закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.
Только здесь, в темноте, она позволила себе заплакать.
Слёзы текли беззвучно, обжигая щёки. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не завыть в голос, и раскачивалась из стороны в сторону, как раненый зверь. Всё рушилось. Всё, что она пыталась удержать, рассыпалось в прах. Мать не поверила. Мать никогда не поверит. И отец… отец, наверное, тоже. Он даже не вышел из кабинета, когда мать на неё кричала. Даже не поинтересовался, в чём дело.
Она была одна. Совсем одна.
Нет. Не совсем.
Она почувствовала его прежде, чем увидела, — холодок между лопаток, лёгкое дуновение воздуха, запах сухой травы и нагретой солнцем коры. Он был здесь. Стоял в углу, невидимый, неслышный, и смотрел на неё янтарными глазами.
— Ты пришёл, — прошептала она. — Ты всегда приходишь.
Тень шевельнулась.
— Я не знаю, что делать, — сказала она. — Я больше не могу. Они меня не слышат. Они меня не видят. Я для них пустое место. Ошибка. Позор.
Тень молчала. Но в этом молчании не было равнодушия — было внимание. Глубокое, древнее, нечеловеческое. Он слушал. Он ждал.
Ярослава утёрла слёзы рукавом. Поднялась на ноги.
— Я уйду, — сказала она. — Прямо сейчас. Не дожидаясь утра.
Она не знала, куда пойдёт. К Радомиру — наверное. В его сторожку, в лес, подальше от этого дома, где каждый угол дышал разочарованием и упрёком. Она больше не могла здесь находиться. Не могла просыпаться каждое утро и видеть лицо матери. Слышать, как кузины шушукаются за спиной. Ждать, когда отец наконец заметит её — и понимать, что этого не случится.
Она схватила заплечный мешок, бросила туда сменную рубаху, гребень, огниво. Хотела взять оберег, висевший на стене, — старый, ещё прабабкин, — но пальцы замерли на полпути. Не её это. Не для неё.
За окном снова ухнул филин.
— Я иду, — сказала она темноте. — Подожди меня.
Она накинула плащ, взяла мешок и открыла дверь.
В коридоре горела одинокая лучина. У стены стояла Лиза. Она смотрела на Ярославу круглыми от страха глазами и молчала.