— Явилась, — сказала мать. Голос у неё был усталый, надтреснутый. — Садись.
Ярослава села. Никто не предложил ей чаю. Никто не подвинулся, чтобы дать место.
— Мы собрались здесь, — начала бабка-старейшина, и голос у неё оказался неожиданно звучным, совсем не старушечьим, — чтобы обсудить то, что случилось с дочерью этого дома. С Ярославой Белозеровой. Твоя кузина Вера рассказала нам о филине. О том, что творится у колодца. Но мы хотим услышать от той, кто видел всё своими глазами.
Она повернулась к Милане.
— Говори.
Милана сглотнула. Посмотрела на Ярославу — в её глазах стояла мука, — и заговорила.
— Я провела чистку. Настоящую, полную. Я видела её дар. — Голос ведуньи дрогнул, но она продолжила: — Он не женский. У Славы внутри — боевой контур. Воинский. Мужской. Такой дар передаётся от отца к сыну. Но сына нет. Поэтому он перешёл к ней.
По столу прокатился шёпот. Тётки заохали. Мать побелела как полотно.
— И ещё, — Милана перевела дыхание. — При ней есть дух-защитник. Филин. Он появился, потому что дар долго не находил выхода. Он — часть неё. Он защищает Славу. Но он же и опасен. Если дар не контролировать, филин будет нападать на всех, кого сочтёт угрозой.
— Вот! — мать вскинула голову. — Я же говорила! Это опасно!
— Помолчи, — оборвала её бабка. Повернулась к Милане. — Ты уверена? Это точно дух-защитник, а не порча? Не подселенец? Не чужеродная сила?
— Уверена, — сказала Милана. — Я видела его. Он вырос из её собственной тени. Он — это она.
Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола. Ярослава сидела, глядя в стол, и чувствовала на себе взгляды — колючие, оценивающие, испуганные.
— Этого не должно было случиться, — произнесла наконец бабка-старейшина. — Дар передаётся по мужской линии. Женщина не может носить мужскую силу. Это противоестественно. Это… трещина в родовом порядке.
— Но он у меня, — сказала Ярослава. — Я не просила его. Не хотела. Но он есть.
— Значит, его нужно убрать, — отрезала бабка. — Заблокировать. Пока он не разрушил тебя и весь род.
Ярослава подняла голову.
— Заблокировать? Вы знаете, что это значит? Это как отрубить руку. Часть меня умрёт.
— Лучше часть, чем целое, — сказала мать. — Ты сама видела: филин нападает на людей. Он калечит их. Сегодня — чужие, а завтра — кто? Вера? Лиза? Я?
— Он защищает меня!
— Он неуправляем! — мать повысила голос. — Ты не можешь его контролировать! И никогда не сможешь! Потому что ты женщина, а не воин! Потому что не дано тебе!
Ярослава сжала кулаки. Ладони зачесались, кончики пальцев начало покалывать — знакомо, как перед грозой. Она заставила себя дышать медленно.
— Я могу научиться, — сказала она. — Дядя Радомир…
— Не произноси это имя в этом доме! — вдруг выкрикнул отец.
Все вздрогнули. Даже бабка подняла голову.
Отец поднялся из-за стола. Лицо его, обычно бледное и бесстрастное, теперь горело красными пятнами.
— Радомир — изгой! — сказал он, и голос его дрожал от ярости. — Он опозорил род. Он не справился со своим даром. Он покалечил меня! — Он отдёрнул рукав, и все увидели старый белёсый шрам, тянувшийся от локтя до запястья. — Он не учитель! Он зверь! И если ты пойдёшь к нему — ты станешь такой же!
— Я уже пошла, — сказала Ярослава.
Тишина. Даже мать перестала дышать.
— Что? — прошептал отец.