Как подчеркнул издатель надписи, Μ. Веррле, плита с надписью была воздвигнута по приказу Феодосия I Великого в рамках крупномасштабной кампании по реабилитации Феодосия-старшего. Как известно, в 375 г. Феодосий-старший был несправедливо обвинен в целом ряде государственных преступлений и казнен по приказу Валентиниана в Карфагене (PRLE I, р. 903, sv. Flavius Theodosius 3), соответственно, как полагает Μ. Веррле, с помощью этих посвятительных надписей Феодосий I Великий стремился вернуть своему отцу доброе имя. Μ. Веррле датировал надпись временем между 384 и 387 гг., по его мнению, плиты с такими же надписями были установлены во многих крупных городах Малой Азии[464].
Мы же можем добавить к этой точке зрения следующее наблюдение: скорее всего, приказ о водружении плиты с надписью первоначально получил именно наместник (презид) Ликии, неслучайно в предпоследней строке текста упоминается провинция Ликия. Сама же инициатива по поводу создания надписи (т. е. сам приказ) исходила непосредственно от Феодосия I Великого, он направил приказ наместнику Ликии, а тот, в свою очередь, разослал его по всем крупным городам Ликии, в том числе и в город Лимиру, где местные власти выполнили данное поручение.
Тот же механизм, на наш взгляд, действовал и в случае с надписью из Стоби, соответственно, составитель надписи совершенно неслучайно использовал этноним Кельты вместо этнонима Аламанны. Несомненно, составитель надписи выполнял задачи официальной пропаганды, он высказывал идеи, выгодные для прославления государства. В самом деле, называя аламаннов кельтами, составитель надписи давал понять читателю, что Феодосий-старший не просто победил аламаннов, но присоединил их земли к империи, при этом присоединил настолько прочно, что аламанны полностью ассимилировались с кельтами, т. е. галлами, местным населением галльских провинций империи. По сути, составитель надписи уверял читателя в том, что аламанны полностью перемешались с местным населением Галлии, а значит, и сами стали кельтами, превратились во внутреннюю часть жителей Галлии.
Составитель надписи определенно выражал идеи имперского величия: аламанны превратились в подданных, точнее — они и раньше ими были, и ранее их территория входила в состав империи, просто на некоторое время они отпали от империи, подняв восстание, но Феодосий-старший успешно подавил это восстание, тем самым вернув аламаннов в римское подданство. Заметим — подобные аргументы постоянно использовались и в панегириках; к примеру, Клавдий Мамертин в своей речи, посвященной Юлиану, с восторгом отмечает, что Юлиан «покорил Аламаннию в разгар её приготовлений к мятежу» (oppressisset Alamanniam rebellantem. — Lat. Pan. XI (3). 6. 2, перевод И. Ю. Шабаги)[465]. Другими словами, галльский ритор хочет донести до читателя мысль, что, во-первых, земля аламаннов и раньше была подвластна римлянам, она представляла собой одну из римских провинций, которая просто подняла мятеж и временно отпала от империи; во-вторых, любое дальнейшее нападение аламаннов — это мятеж внутреннего, подвластного и податного населения, а не полномасштабное вторжение внешнего противника.
Примерно те же мотивы прослеживаются и в рассуждениях Симмаха. Другой вопрос: почему все же Симмах обратился именно к таким образам аламаннов, почему он выбрал именно такую логику рассуждений?
Μ. Сальзман предположила, что Симмах стремился представить аламаннов захваченными в плен рабами римского государства: германцы потерпели поражение от Валентиниана и потеряли свою свободу, император поработил их и заставил служить римлянам как господам. Соответственно, по мнению Μ. Сальзман, Симмах доказывал читателю, что любое дальнейшее нападение и даже вторжение аламаннов — это всего лишь восстание рабов, утративших свою свободу и не имеющих права вернуть её себе[466]. Μ. Хемфрис подчеркивает, что Симмах стремился представить самого Валентиниана в образе солдатского императора, проводящего все свое время в военных походах и в борьбе с внешними врагами империи[467]. К. Соньо, наоборот, пришла к выводу, что Симмах подчеркивал милосердие и великодушие Валентиниана, отказавшегося от полного уничтожения аламаннов и вместо этого позволившего им расселиться в пределах империи, точнее, войти в состав империи в качестве её подданных, податного населения. Тем самым, по мнению К. Соньо, Симмах доказывал даже своеобразную цивилизаторскую миссию Валентиниана: император преобразовал дикие нравы варваров, сделал их новыми римскими гражданами, а саму территорию проживания аламаннов превратил в новую римскую провинцию[468].
Вместе с тем обратим внимание на сообщение Аммиана, где он рассказывает о проблемах, с которыми Валентиниан столкнулся в 370–371 гг., т. е. во время своих военных кампаний против аламаннского царя Макриана: «Он долго обдумывал и размышлял, с помощью каких хитростей он мог бы сокрушить надменность Аламаннов и царя Макриана, безмерно и беспредельно тревоживших Римское государство свирепыми набегами» (reputans multa et circumspiciens quibus commentis Alamannorum et Macriani regis frangeret fastus, sine fine vel modo rem Romanam inrequietis motibus confundentes. — Amm. XXVIII. 5. 8). Аммиан добавляет, что даже после всех поражений, которые Валентиниан нанес аламаннам ранее, этот народ «увеличивался еще больше, так что казалось, что он оставался невредимым в течение многих веков» (ita saepius adulescit, ut fuisse longis saeculis aestimetur intacta. — Amm. XXVIII. 5. 9).
Соответственно, на наш взгляд, реальной причиной, по которой Квинт Аврелий Симмах рассуждал об аламаннах как о порабощенном племени, был тот факт, что к 370–371 гг. Валентиниан так и не смог одержать над аламаннами решительную и окончательную победу[469]. Симмах написал и произнес свой панегирик в 370 г., в разгар боевых действий с германцами, когда исход противостояния на верхнем Рейне еще не был очевиден и не внушал особых надежд и поводов для оптимизма: Симмах же, наоборот, стремился воодушевить потенциального читателя (не говоря уже и о самом императоре), доказать ему, что победа над противником уже одержана, аламанны уже присоединены к империи, их земля стала новой римской провинцией, а они сами — новыми данниками государства.
Следовательно, мы можем поставить вопрос: в чем заключалась причина столь существенного усиления аламаннов к 370–371 гг.? На наш взгляд, главную причину следует искать в событиях более раннего времени, а именно — в обстоятельствах гражданской войны между Магненцием и Констанцием II в 350–353 гг., а также в начальном периоде гражданской войны уже между Констанцием и Юлианом Отступником в 360–361 гг.
В своей речи, посвященной памяти Юлиана, Либаний отмечает, что «Константий вступил в войну с Магнентием, захватившим чужую власть… с помощью писем он открыл варварам границы Римлян, заявляя, что он разрешает им захватить [столько], сколько они смогут» (Μαγνεντίφ Κωνστάντιος πολέμων άφελομένφ μέν άλλοτρίαν άρχήν… καί άνοίγει δή τοίς βαρβάροις διά γραμμάτων τούς 'Ρωμαίων ορούς έξείναι φήσας αύτοίς όπόσην δύναιντο κτάσθαι. — Lib. Or. XVIII. 33). Через несколько лет, уже в 360–361 гг., Констанций, согласно Либанию, вновь решил обратиться к помощи варваров, чтобы сокрушить Юлиана, провозгласившего себя императором в Галлии: «и вновь Константий вернулся к той хитрости, призывая варваров с помощью писем, [и] по той же причине, что и раньше: он просил их поработить [землю] Римлян» (καί πάλιν έπί ταύτό πάλαισμα Κωνστάντιος άφίκτο καλών γράμμασι τούς βαρβάρους ή πρότερον καί χάριν αϊτών καταδουλοΰσθαι τήν 'Ρωμαίων. — Lib. Or. XVIII. 107).
Сам Юлиан в письме к афинскому народу сообщает, что Констанций «направил против нас варваров» (έπέβαλεν ήμίν τούς βαρβάρους) и «выплатил [им] деньги, чтобы они разорили народ Галлов» (καί μισθούς έτέλεσεν, όπως τό Γαλλιών έθνος πορθηθείη. — Jul. Ερ. ad Ath. 286a, ed. W. C. Wrighi). Как отмечают Дж. Ф. Дринкуотер и Μ. Мартин, именно события 350 г. стали поворотным моментом в истории аламаннов: получив доступ к внутренним землям Галлии, они, во-первых, стали регулярно вторгаться в эти регионы, а во-вторых, впервые приняли прямое участие во внутренней междоусобице, вспыхнувшей на территории Галлии[470].
Тем не менее совершенно очевидно, что в 360–361 гг. повторилась та же самая ситуация, что ив 350 г.: аламанны вновь получили возможность вторгнуться в пределы Галлии, и они не упустили эту возможность. Вполне возможно, что в 361 г., перед тем как оставить Галлию и переместиться в Иллирик, Юлиан учредил должность комита обеих Германий, передав под его командование часть своих экспедиционных войск. Судя по всему, Юлиан разместил самого комита и войсковую группировку, подчинявшуюся ему, в Бельгике Первой, тем самым Юлиан надеялся хотя бы в определенной мере остановить продвижение аламаннов во внутренние земли Галлии на время своего отсутствия. В таком случае совершенно неудивительно, что в 366 г. комит обеих Германий активно действовал на рейнском фронте и оборонял его различные участки от нападений аламаннов: к 366 г. должность комита обеих Германий существовала без малого уже пять лет, с 361 г.
Следует учитывать и другой немаловажный фактор: как отметили Дж. Ф. Дринкуотер и А. Стоклэ, сами аламанны, судя по сведениям Аммиана Марцеллина, представляли собой не монолитный союз племен, а группу мелких политических образований (вождеств), во главе каждого из которых находился король (гех), ему подчинялись его родственники и ближайшее окружение (regii или regales)', в состав политической элиты такого небольшого королевства входили и т. н. optimates, satellites или comites, т. е. представители военной знати, по сути, дружинники, формировавшие группу телохранителей своего короля, comitatus. Ниже дружинников стояли рядовые члены племени, отправлявшиеся в поход вместе со своим королем и военной знатью[471]. В этом смысле вполне ясно, что эти мелкие племенные группы действовали обособленно друг от друга, разрозненно, без какой-либо связи и взаимодействия; соответственно, каждая такая группа действовала на свой страх и риск и прорывала границу на том участке, который казался ей наиболее выгодным. Как результат, римляне, со своей стороны, не могли сосредоточить свои силы на каком-то одном участке для последовательного и глубокого удара: по сути, римские экспедиционные войска были рассредоточены по всей линии рейнской границы и вынуждены были воевать сразу на нескольких фронтах, направляя удар в разных направлениях.
На наш взгляд, следует согласиться с позицией Р. Сигера, заключившего, что военная политика Валентиниана на Рейне, равно как и политика его предшественников, Констанция II и Юлиана, по преимуществу была оборонительной, но не наступательной: Валентиниан перестраивал старые крепости, сооружал новые, усиливал линию обороны и отбивал нападения противника, проводя карательные экспедиции в ответ на уже совершенное вторжение[472].
Симмах пишет о том, что бургунды обратились к Валентиниану с просьбой о мире, пребывая в страхе из-за присутствия римских войск и крепостей вблизи территории их проживания; тем не менее, выполняя задачи панегириста, Симмах намеренно исказил смысл событий, чтобы сформировать у читателя образ величественного и героического императора, наводящего страх на все варварские народы одним своим появлением. Аммиан Марцеллин, наоборот, четко сообщает, что именно Валентиниан обратился за помощью к бургундам. По словам Аммиана, император решил «вызвать на их (аламаннов. — Е.М.) погибель Бургундов» (Burgundios in eorum excitari perniciem — Amm. XXVIII. 5. 9), соответственно, «с помощью нескольких немногословных и верных [людей] он отправил большое количество [писем] к их царям, чтобы в назначенное время те прибыли в одно и то же [место]» (scribebatque frequenter ad eorum reges per taciturnos quosdam et fidos, ut isdem tempore praestituto supervenirent. — Amm. XXVIII. 5. 10). В результате, как сообщает Аммиан, «письма правителя были приняты… с радостью» (Gratanter… principis acceptae sunt litterae. — Amm. XXVIII. 5. 11).
Вопреки сведениям Аммиана С. Лоренц предположил, что бургунды первыми обратились к Валентиниану с предложением заключить договор о военном союзе, поскольку они находились в давней вражде с аламаннами и нуждались в поддержке римлян[473], но данная точка зрения вызывает у нас серьезные сомнения. Аммиан отчетливо говорит, что Валентиниан не мог справиться с аламаннами силами одного только римского войска, и ему нужен был союзник, который напал бы на аламаннов с севера, в то время как сам Валентиниан — с юга, т. е. с южных рубежей рейнского фронта.
Как отметил Μ. Коломбо, Валентиниан был вынужден заключить союз с бургундами. поскольку в 369 г. он потерпел тяжелое поражение от аламаннов, временно изменившее ход боевых действий в пользу германцев[474], и мы можем согласиться с позицией исследователя. Другой вопрос, что, по мнению Μ. Коломбо, сам этот союз был малоэффективным для Валентиниана, поскольку бургунды все равно не могли нанести аламаннам серьезного ущерба: бургунды жили к югу от среднего течения реки Майн, в районе гор Оденвальд, и граничили с аламаннами только в землях, расположенных к северо-востоку от нижнего течения реки Неккар[475].
Тем не менее косвенным подтверждением того, что союз не только был заключен, но и реально действовал, служит латинская надпись (эпитафия) из Трира, упоминающая Хариульфа, сына Ханхавальда, царя бургундов:
Hariulfus protector / domesitigus (sic) <f>ilius Han/havaldi regalis genti/s Burgundionum
qui / vicxit (sic) annos XXet mens/ses (sic) nove(m) et dies nove(m) /
Reutilo avunculu/s ipsius fecit
Как убедительно доказал Д. Хоффманн, эпитафию Хариульфа следует датировать временем императора Валентиниана I, поскольку официальная резиденция Валентиниана находилась как раз в Трире, там же размещалась и гвардия его телохранителей. По мнению Д. Хоффманна, Валентиниан I, заключивший военный союз с племенем бургундов с целью совместной борьбы с аламаннами, включил Хариульфа, сына короля бургундов Ханхавальда, в состав своей элитной гвардии и наделил Хариульфа почетными и престижными придворными титулами протектора и доместика[476].
Оценивая политику Валентиниана по отношению к варварам, Μ. Сальзман пришла к выводу, что именно в период Валентиниана многие представители племенной элиты (аристократии) германцев стали получать не только официальные римские военные должности, но и привилегированные придворные титулы. Тем самым, по мнению Μ. Сальзман, происходило активное вовлечение германской племенной аристократии в высший государственный аппарат империи, знатные германцы все больше становились частью римской элиты[477].
Конечно же, применительно к бургундам вряд ли мы можем говорить о включении их племенной элиты в состав западноримского сенаторского сословия, но тем не менее надпись, упоминающая Хариульфа, позволяет предположить, что знатные бургунды действительно получили от Валентиниана престижные придворные титулы и командные военные должности. Следовательно, Валентиниан не планировал разрывать договор с бургундами и ценил его как важное средство контроля над аламаннами.
Вместе с тем подчеркнем, что политика назначения варваров на крупные и важные командные должности началась задолго до Валентиниана, и пример комита обеих Германий Хариетто, о котором мы говорили выше, — очевидное тому подтверждение. В самом деле, как сообщают многие источники (Зосим, Евнапий, Аммиан, Юлиан Отступник), первоначально, до 355 г., Хариетто был вождем банды грабителей, регулярно нападавшей на земли Галлии, но затем, с 355 г., он перешел на военную службу к римлянам и далее находился под командованием Юлиана (PRLE I, р. 200, sv. Charietto 1). Совершенно не исключено, что именно Хариетто был первым комитом обеих Германий: судя по всему, саму эту должность учредил Юлиан; во всяком случае, к 366 г. Хариетто уже занимал должность комита, и мы полагаем, что его назначение произошло до Валентиниана, при Юлиане.
В этом смысле мы можем согласиться с позицией К.-В. Вельвая и Μ. Майера, предположивших, что Юлиан включил отряд грабителей под предводительством Хариетто в официальные римские структуры управления, т. е. преобразовал данный отряд в регулярное войсковое подразделение. Тем самым, как полагают исследователи, Юлиан наметил перспективы и стратегии дальнейшего сотрудничества римских административных структур с племенной аристократией германцев[478]. Рискнем предположить, что в этих условиях Валентиниан просто вполне органично и логично усвоил те практичные методы взаимоотношений с германской племенной элитой, которые практиковались предшествующими императорами.
3.3. Восстание мавританского племенного вождя Фирма и военная организация римской Северной Африки к началу 370-х гг
Еще в 1968 г. Д. Хоффманн пришел к выводу, что в течение IV в. в позднеримской Северной Африке размещалось несколько мобильных отрядов кавалерии, но основу военных сил данного региона составляли стационарные пограничные подразделения, закрепленные за определенными крепостями; по мнению Д. Хоффманна, эти пограничные гарнизоны, равно как и подвижные кавалерийские отряды, подчинялись комиту Африки[479].
И. Тантилло пришел к выводу, что должность комита Африки была учреждена в период между 325 и 340 гг.[480]°; мы согласны с позицией исследователя, поскольку после 324 г., когда Константин разгромил своего последнего политического противника, Лициния, и установил свою власть во всей империи, он мог провести серьезные военно-административные реформы и в столь отдаленном регионе, как Северная Африка. Согласно житию Доната, неофициального епископа Карфагена с 313 по 350 г., одного из основателей секты донатистов, в честь которого она и получила свое название, между 317 и 321 гг. (см.: PRLE I, р. 499–500, sv. Leontius 4) в Карфагене действовала целая судебная комиссия, преследовавшая донатистов: в состав этой комиссии входили Цецилиан, другой — официальный — епископ Карфагена, комит Леонтий, дукс Урзатий и некий трибун Марцеллин (Res apud Carthaginem gesta est Caeciliano Eudinepiso (sic = Pseudoepiscopo) tunc instante, assentiente Leontio comité, duce Ursatio, Marcellino tunc tribuno — «Процесс (заседание суда. — Е. Μ.) был проведен в Карфагене Цецилианом, который тогда был ложным епископом, [а] в согласии [с ним] действовали комит Леонтий, дукс Урзатий [и] Марцеллин, в то время — трибун». — Passio Donati 2, PL. Vol. 8. Col. 753В).
Мы можем предположить, что, скорее всего, комит, присутствовавший в Карфагене, был специальным императорским чиновником, который прибыл в Северную Африку только на определенное время — для проведения гонений и судебных процессов против донатистов, а значит, под его командованием находились и какие-то военные силы. Вряд ли комит Леонтий занимал постоянно действующую должность, очевидно, его полномочия были только временными, более того, у нас нет уверенности, что он занимал должность комита Африки, т. е. командующего всеми войсками, располагавшимися в пределах региона.
[464] Feissel D., Wörrle Μ. Eine Ehrung des Älteren Theodosius… S. 271–273.
[465] Латинские панегирики. С. 356–357.
[466] Salzman Μ. Symmachus and the “Barbarian” Generals// Historia. 2006. Bd. 55/3. P. 363–364.
[467] Humphries Μ. Nec metu nec adulandi foeditate constricta. The Image of Valentini-an I from Symmachus to Ammianus // The Late Roman World and Its Historian. Interpreting Ammianus Marcellinus / Ed. by J. W. Drijvers, D. Hunt. London; N. Y., 1999. P. 106.
[468] Sogno C. Barbarians as Spectacle… P. 138–139.
[469] В этом смысле нам кажется весьма странной позиция С. Лоренца, полагающего, что, наряду со строительством крепостей, Валентиниан активно проводил политику принудительного переселения пленных аламаннов и других германцев во внутренние земли Еаллии — по мнению исследователя, такие переселенцы получали правовой статус летов и находились под полным контролем римской администрации (см.: Lorenz St. Imperii fines erunt intacti… S. 151). В тех условиях, когда военные действия с аламаннами затягивались и римляне не могли добиться решающего перевеса сил в свою пользу, Валентиниан просто физически не мог захватывать в плен крупные массы германцев, чтобы затем расселять их в качестве военных колонистов (летов) в Галлии или в Италии.
[470] Drinkwater J. F. Julian and the Franks and Valentinian I and the Alamanni: Ammianus on the Romano-German Relations // Francia. 1997. Vol. 24/1. P. 4–5; MartinM. Alemannen im römischen Heer — eine verpaßte Integration und ihre Folgen // Die Franken und die Alemannen bis zur “Schlacht bei Zülpich” (496/97) / Hrsg, von D. Geuenich. Berlin; N. Y., 1998. S. 410–411.
[471] Drinkwater J. F. Ammianus, Valentinian and the Rhine Gennans // The Late Roman World and Its Historian. Interpreting Ammianus Marcellinus / Ed. by J. W. Drijvers, D. Hunt. London; N. Y., 1999. P. 114; StocletA. Considérations sur les royautés germaniques primitives. I. Les rois des Alamans à l'époque de la bataille de Strasbourg (357)//Romanobarbanca. 2000–2002. Vol. 17. P. 26–33, 38–40.
[472] Seager R. Roman Policy on the Rhine and Danube in Ammianus// CQ. 1999. Vol. 49/2. P. 604.
[473] Lorenz St. Imperii fines enint intacti… S. 146.
[474] Colombo Μ. Due note storiche e letterarie sui libri XXVIII–XXX… P. 154.
[475] Idid. P. 149–150.
[476] Hoffmann D. Wadomar, Bacurius und Hariulf. Zur Laufbahn adliger und fürstlicher Barbaren im spätrömischen Heere des 4. Jahrhunderts // MH. 1978. Bd. 35. S. 317.
[477] Salzman Μ. Symmachus and the “Barbarian” Generals. P. 366–367.
[478] Weiwei K.-W., Meier Μ. Charietto — ein germanischer Krieger des 4. Jahrhunderts n. Chr. // Gymnasium. 2003. Bd. 110/1. S. 47.
[479] Hoffmann D. Die heeresorganisation des römischen Afrika im vierten Jahrhundert n. Chr. // Afrika und Rom in der Antike / Hrsg, von H.-J. Diesner. Halle, 1968. S. 240–242.
[480] Tantillo I. Praesides, comites, duces. La Tripolitania e l'amministrazione dell'Africa Tardoromana//Antiquité Tardive. 2014. Vol. 22. P. 182–183.