— Буду, — сказал он. Без иронии.
Взяла карту, сделала отметку и направилась к двери.
— Маслова.
Остановилась, обернулась, мужчина смотрел на меня лежа, своим с тяжелым взглядом. В котором
что-то мелькнуло. Что-то, что он, кажется, и сам не слишком хотел показывать.
— Спасибо. За ночь.
Я поняла, что за операцию. За то, что вытащила.
— Это моя работа.
— Знаю. Все равно — спасибо.
В коридоре остановилась и прислонилась спиной к стене, к той же, что вчера. Закрыла глаза
на три секунды.
Вот этого я и боялась.
Не грубости. Не дерзости. Не взглядов, от которых горят щеки. Того, когда за броней вдруг
проглядывает что-то живое, что-то настоящее. Короткая, почти случайная фраза и ты вдруг
видишь не трудного пациента, а человека, который только что лежал в операционной и не знает,
живы ли его люди.
Этого я не умею не замечать. Никогда не умела.
Именно это когда-то и сломало меня в первый раз, я видела людей насквозь, чувствовала их
боль, как свою. Думала, что это сила. Оказалось — уязвимость.
Открыла глаза, отошла от стены. В конце коридора молодой лейтенант Вершинин, коллега из
соседнего отделения, розовощекий, смешливый шел мне навстречу и уже улыбался той улыбкой, с
которой он улыбался мне последние две недели.
— Марина Васильевна, доброе утро. Вы сегодня… — он сделал паузу, подбирая слово, — очень
хорошо выглядите.
— Доброе, Вершинин, — сказала, не замедляясь. — У вас обход через десять минут.
— Я помню. Я просто хотел спросить, вы не против, если я загляну к вам на кофе после?
Я уже почти прошла мимо, когда краем глаза увидела: дверь третьей палаты приоткрыта. И в
этой щели был серый прищуренный взгляд.
Капитан смотрел на Вершинина.
Не на меня. На него. И в этом взгляде было что-то такое холодное, такое абсолютно