— Шов не разошелся, — процедил Николаев.
— Пока нет. Но если вы простоите еще минуту, то разойдется.
Пауза. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать, прищуренным,
острым, просчитывающим. Как будто искал в моих словах слабое место. Уязвимость, точку, куда
можно надавить, чтобы я сдвинулась.
Не нашел.
Медленно, с явным усилием над собой, сел обратно на кровать. Коротко поморщился, я
заметила. Боль была настоящей, сильной, он просто умел прятать ее так, как большинство людей
прячут слезы: глубоко, за слоями выдержки и упрямства.
Подошла, присела на край стула рядом с кроватью, взяла его руку проверить пульс. Привычный
жест, профессиональный, но он снова посмотрел на мои пальцы так, что я почувствовала это
между лопатками.
— Тридцать восемь и две, — сказала, опуская его руку. — Воспалительный процесс. Если вы не
будете соблюдать режим, температура поднимется выше, и тогда мы вернемся в операционную. Вы
хотите снова на стол?
— Нет.
— Тогда лежите.
Он откинулся на подушки. Уставился в потолок тяжелым, мрачным взглядом человека, которому
горизонтальное положение причиняет почти физическую боль. Не от ран, от самого факта
беспомощности.
Я это понимала слишком хорошо, мужчины его склада переносят неподвижность хуже, чем боль.
Быть слабым для него было страшнее, чем быть раненым.
— Почему вы вообще в армии? — спросил он вдруг, не отрывая взгляда от потолка.
— Это имеет отношение к вашему лечению? — я чуть приподняла бровь.
— Нет. Просто интересно.
— Военный госпиталь — это просто место работы, капитан.
— Не просто, — он повернул голову и посмотрел на меня. Прямо, без обиняков. — Сюда не идут
просто так. Здесь тяжело. Здесь каждый день — такие персонажи, как я.
Встретила его взгляд и не отвела.
— Именно поэтому и иду, — сказала ровно. — Потому что такие, как вы, умирают, если рядом