не имеет права так себя вести. Глубоко вдохнула, выдохнула, отлепилась от стены.
Это пациент. Тяжелый. Проблемный. Невыносимый пациент, который будет нарушать режим,
спорить с каждым назначением и смотреть на меня вот так — тяжело, в упор — до самой выписки.
Я скажу себе это столько раз, сколько потребуется. Но где-то глубоко, там, где я уже давно
ничего не чувствовала, что-то шевельнулось. Тихо, осторожно, как огонь под пеплом, который
казался давно потухшим.
Глава 2
Утро началось с того, что он снова пытался встать.
Я узнала об этом еще до того, как дошла до палаты по голосу медсестры Оли, который
доносился из-за закрытой двери и снова высоким, почти умоляющим тоном. Я толкнула дверь без
стука.
Тимофей стоял у кровати.
Стоял. На ногах. Держась одной рукой за спинку. Побелевшие пальцы, костяшки напряжены и при
этом с таким выражением лица, будто это он делает одолжение всему отделению, оставаясь в
пределах палаты. Больничная рубашка, голые ноги, перебинтованное бедро, на котором уже
проступило свежее бордовое пятно крови.
— Вы с ума сошли? — вошла быстро, закрыла за собой дверь. — Ложитесь. Немедленно.
— Мне нужно в туалет, — сказал спокойно. Как будто речь шла о чем-то совершенно очевидном.
— Для этого существует судно и медперсонал.
— Я не буду ходить в туалет в судно, — произнес так же ровно и так же непреклонно, как,
наверное, отдавал приказы. — Я хожу сам.
— Вы не ходите сам. У вас осколочное в бедре, швы на боку и температура тридцать восемь. Вы
не ходите вообще, вы лежите и выздоравливаете. Это не обсуждается.
— Все обсуждается.
— Не в моем отделении.
Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две. Я видела, как едва заметно, самую малость,
напряглась его челюсть. Он привык, что его слушаются, привык отдавать команды и получать
четкое «есть». А я стояла напротив, скрестив руки, и не двигалась.
— Оля, — сказала, не поворачивая головы, — принесите свежий перевязочный материал. И
позвоните Сомову, скажите, что у пациента из третьей снова разошелся шов.