пальцами.
Он смотрел на мою руку. Потом поднял взгляд к моему лицу. И задержался.
Не отводил глаз долго, слишком долго для пациента, слишком долго для первой встречи,
слишком долго для человека, которому должно быть больно и плохо.
— А ты, значит, главный доктор? — спросил чуть прищурившись.
— Заведующая хирургическим отделением, Марина Васильевна Маслова, — отчеканила, убирая
руку. — Пока вы находитесь в моем отделении, вы выполняете мои указания. Все. Без
переговоров и исключений.
Он смотрел еще секунду. Потом — усмехнулся. Болезненно, с усилием, но дерзко. Этот человек
даже улыбался так, словно это было вызовом.
— Маслова… — повторил он, как будто пробуя фамилию на вес. — Красивая. А сама ты… пышная.
Я замерла. Слово «пышная» я слышала много раз. От бывшего мужа оно было с легкой насмешкой.
От коллег — невзначай. От зеркала по утрам оно звучало с обвинением.
Но он произнес его иначе. Не оскорбительно. Не снисходительно. Он сказал это так, будто это
был факт, который его устраивал. Больше чем устраивал. Голодно.
— Пациент Николаев, — произнесла ровно, хотя щеки начали предательски гореть, — если вы не
ляжете немедленно и не прекратите вырывать катетеры, я лично зафиксирую вас к кровати. Это
не угроза, это медицинская необходимость.
Долгая пауза.
Он изучающе, спокойно смотрел мне в глаза, как будто просчитывал меня так же, как,
наверное, просчитывал противника. Потом медленно, очень медленно опустился на подушки, не
отводя взгляда.
— Ясно, доктор Пышка.
Сердце сделало что-то странное. Пропустило удар. Или добавило лишний, я не разобрала.
Развернулась, вышла из палаты, не позволяя себе ни секунды промедления. За спиной раздался
низкий, почти беззвучный смех. Такой, который чувствуешь скорее кожей, чем ушами.
Прислонилась к стене в коридоре, закрыла глаза. Коридор был пуст, раннее утро, смена еще не
пришла.
Господи. Только не это.
Один день. Он здесь меньше суток, а я уже стою у стены с горящими щеками и пульсом, который