нет того, кто умеет работать.
Что-то в его взгляде изменилось. Как тень едва заметно скользнувшая по лицу. Он помолчал
секунду, потом снова уставился в потолок.
— Сколько вам лет? — спросил.
— Это точно не имеет отношения к лечению.
— Тридцать?
— Тридцать четыре.
— Молодо для заведующей.
— Я хорошо работаю.
Уголок рта дрогнул, нет, не улыбка, что-то похожее. Почти.
Оля вернулась с перевязочным материалом, и я занялась бедром. Аккуратно сняла повязку,
осмотрела шов. Шов держался, но пропитался. Я работала молча, сосредоточенно, он тоже
молчал, только смотрел на мои руки, не отрываясь.
— Больно?
— Нет.
— Вы лжете.
Короткая пауза.
— Терпимо, — поправился.
— Лучше, — сказала я и почти против воли почувствовала что-то похожее на улыбку внутри.
Снаружи я была собранной, профессиональной, непроницаемой Масловой. Но что-то в его
запоздалой и неловкой честности царапнуло где-то в груди.
Когда заканчивала перевязку, он спросил тихо — совсем другим тоном, без привычной дерзости:
— Они выжили? Мои люди?
Подняла взгляд, он смотрел в потолок. Лицо закрытое, каменное. Но в голосе было что-то
такое, что заставило меня на секунду забыть про бинты.
— Я не знаю, капитан. Ко мне привезли только вас.
Он ничего не ответил. Только сжал челюсть чуть крепче. Я завязала последний узел на повязке
и встала. Оля ушла, мы остались вдвоем, в тишине, которая вдруг стала другой, уже не
враждебной.
— Вы будете лежать? — спросила.