пыталась понять, почему этот пациент — уже не первый тяжелый, не первый солдат, не первый
мужчина на моем операционном столе — оставил после себя этот странный, тревожный след.
Кто же ты такой, Лис…
Мысль пришла сама, но я прогнала ее. Уснула прямо в кресле — часа на три, не больше. Утром
пришла на обход с тяжелой головой и еще более тяжелым предчувствием.
Он был в сознании.
Я услышала еще в коридоре низкий, раздраженный голос, требующий что-то у медсестры Оли,
которая отвечала ему тонко и испуганно. Открыла дверь палаты и на секунду замерла.
Капитан Тимофей Николаев сидел на кровати. Не лежал. Сидел.
Несмотря на запреты, несмотря на капельницу, несмотря на то, что шесть часов назад его
зашивали по частям. Простыня сползла до пояса. Широкий перевязанный торс.
Под бинтами рельеф мышц, который не скрыть никакими бинтами. Он одной рукой пытался
отсоединить иглу от катетера, щурясь от боли, которую, кажется, просто игнорировал. Оля
бросила на меня взгляд помощи, я кивнула на дверь, она вышла.
— Что вы делаете? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.
Он медленно повернул голову.
Взгляд был тяжелым. Серые глаза, прищуренные, острые. Такие глаза умеют смотреть сквозь
стены и людей. Взгляд человека, который привык видеть угрозу раньше, чем она
материализуется.
Он молча и оценивающе смотрел на меня несколько секунд, и я неожиданно для себя самой
ощутила желание сделать шаг назад.
Не сделала.
— Убираюсь отсюда, — произнес он. Голос низкий, хрипловатый, с какой-то особой тяжестью в
каждом слове. — Не люблю больницы.
— Вы едва не умерли шесть часов назад, капитан. Лягте обратно.
— Уже не умер. Значит, все нормально.
— Значит, ничего нормального.
Подошла и решительно взяла его руку, ту, которая тянулась к игле. Вернула иглу на место,
при этом мои пальцы лежали на его предплечье дольше, чем было нужно. Кожа горела.
Температура — почти наверняка. Почувствовала его сильный, ровный, упрямый пульс под