— Хорошо.
— Вопросы есть?
— Нет.
— Тогда до завтра.
Закрыла карту и вышла, ровно, спокойно, профессионально. В коридоре не остановилась у своей
стены. Прошла прямо до ординаторской, закрыла за собой дверь и села на стул у стола.
Поставила перед собой стаканчик с кофе, который так и не выпила. Посмотрела на свои руки.
Они лежали на столе, обе, ладонями вниз, руки хирурга. Я никогда не делала маникюр длиннее
двух миллиметров, потому что нельзя. Никогда не носила кольца на дежурстве.
Кожа чуть суховата от постоянной обработки, у основания указательного пальца правой руки
давний маленький шрам от скальпеля, первый курс ординатуры. Руки, которые умеют делать то,
что умеют немногие. Руки, которыми я вытащила десятки людей с того края, откуда не
возвращаются.
Я смотрела на них и думала о том, что они никогда не были красивыми. Встала. Вышла из
ординаторской, прошла по коридору до туалета в конце крыла, не тот, которым пользовался
персонал у поста, дальний, там почти никогда никого не было. Вошла, закрыла дверь на
щеколду.
Зеркало над раковиной было небольшим, прямоугольным, в металлической рамке. Обычное
госпитальное зеркало, без прикрас. Я подошла и посмотрела на себя. Смотрела долго.
Тридцать четыре года. Под глазами то, что не скрывает ни один консилер, если хорошо
присмотреться: усталость, вросшая глубже, чем косметика достает. Волосы убраны в небрежную
косу, несколько рыжих прядей выбились и лежат вдоль шеи.
Лицо красивое — я знаю это объективно, мне говорили, и зеркало не спорит. Но красота у меня
резкая, взрослая, с характером. Не та, от которой мужчины улыбаются мягко и открыто.
Ниже был белый халат, который скрывает то, что я давно привыкла считать проблемой. Пышные
плечи, грудь, которая всегда была больше, чем мне казалось нужным. Талия, которую я когда-то
пыталась спрятать широкими пиджаками и перестала после тридцати, потому что стало все равно.
Бедра.
Я смотрела на себя и думала об Алине.
Двадцать три года. Та легкость, которая бывает только тогда, когда тело еще не успело стать