держалась.
Третья палата снова была последней в списке. Услышала голос еще за дверью, не разобрала
слов, только интонацию, легкую, смеющуюся, с теми певучими подъемами, которые бывают у
людей, умеющих рассказывать истории так, чтобы слушатель улыбался прежде, чем доходит суть.
Голос Алины я уже научилась узнавать безошибочно, открыла дверь.
Алина сидела на стуле у кровати Николаева, вполоборота к нему, и рассказывала что-то про
поездку к бабушке в деревню. Руки она держала на коленях, но говорила живо, с жестами, с
паузами в нужных местах. Молодая, свежая, в халате, который на ней выглядел иначе, чем на
всех остальных.
Тимофей смотрел на нее и улыбался.
Не та его обычная усмешка, острая и немного опасная. Не холодная полуулыбка человека,
который нашел в чем-то легкую добычу для иронии. Просто улыбка. Живая, почти мягкая. Лицо
было другим: открытым, без привычного панциря.
Я не знала, что он умеет делать такое лицо. Мне понадобилась секунда, чтобы взять себя в
руки. Одна секунда, которую я потратила на то, чтобы шагнуть в палату с выражением человека,
которому все равно.
— Алина, у вас пятая палата не отмечена в журнале.
— Я только на минуту заглянула, Марина Васильевна, — она обернулась без испуга, встала
легко.
— Минуты складываются в рабочее время. Будьте внимательнее.
Она кивнула и вышла, бросив через плечо Тимофею что-то вроде «потом расскажу». Он едва
заметно кивнул.
— Как бок?
— Нормально.
Я не стала переспрашивать про «терпимо». Просто записала. Спросила про температуру, про
сон, про упражнения с Геннадием Петровичем. Он отвечал коротко, я записывала. Все было
профессионально, четко, по делу.
Он молчал иначе, чем обычно. Не с вызовом, не с тем своим прощупывающим вниманием. Просто
молчал и смотрел, и я чувствовала этот взгляд, но не поднимала глаза от карты.
— Завтра добавим нагрузку на плечо, — сказала. — Геннадий Петрович предупрежден.