Дело о телефонных звонках: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он тоже этой кошачьей породы. Даже не предложил ей снять куртку, чтобы она «не подумала». В кино так в кино.

И все-таки нет, непохоже. Просто она себе вообразила. По привычке все объяснять именно так. Это Алик ее научил. Он вообще многому ее научил. Или это просто ее особенность — она любит учиться, у всех учится: у соседок — печь пироги, у сослуживцев — оформлять работы, у мужчин — вести себя с ними. Меньше всего она училась у своих официальных учителей — в школе и в институте. Почему так?

Вероятно, человек научается только тому, чему хочет научиться. Кажется, это тоже одна из Аликовых любимых мыслей.

Вообще мыслей у него много. Еще бы, он ничем больше не занят. Иногда он будил ее, чтобы рассказать что-то пришедшее в голову. Как она сердилась! А, бывало, она сама смотрела на него спящего: казалось, и во сне он не находит покоя, лицо дергается, брови движутся, то улыбнется, как Лодька, то вдруг искривит рот мучительно... Но он не сердился, если она его будила, он опять начинал ей рассказывать — тут же, на ухо, какие-то свои сны, он говорил: бреды... Он не хотел замыкаться от нее даже в сон, он все время распахивался, распахивался и весь выговаривался. Утром он спал, а она уходила на работу, невыспавшаяся, злая...

Он однажды сказал ей: ты в быту буржуазна. Почему буржуазна? Разве это не естественно: хотеть, чтобы муж ходил на работу, чтобы вносил в семью деньги, чтобы по ночам спать, а не говорить, говорить без конца...

Может, и правда обществу нужны и такие люди, которые по видимости ничего не делают, как он однажды заявил? Что не слишком хорошо мы знаем законы и что каждый закон предполагает еще и беззаконие, что благодаря этому все движется...

Ох, как он умел оправдывать свое безделье! Как хорошо, что это кончилось наконец! Если бы еще отстал от нее, пусть бы завел себе кого-нибудь, потому что иначе она все равно не чувствует себя свободной.

Кирилл появился, а она даже забыла, что сидит в его комнате. Она оглядела его с удовольствием: свежайшая рубашка в полоску, широкий галстук в каких-то заграничных огурцах, серый костюм. И дубленка, мечта пижона, вот умеет он доставать вещи; ну, у них там, в Доме быта, со всеми связи, конечно... Интересно, какой он на работе?

На улице она его спросила:

— Ты с детства такой аккуратный был или потом приучился?

Ее тревожило, что Лодька всегда расхристанный — как отец. Рубашка торчит из штанов, башмаки сбиты... Чистенький, розовый, вымытый, а с одежками вечный беспорядок, и руководительница в детском саду замечает тоже.

— Всегда такой был, — коротко сказал Кирилл и посмотрел на нее пристально. Он, наверное, даже удивился ее вопросу. Она сказала:

— И работаешь ты, наверное, не... Ну, когда надо — умеешь работать, не разучился? Не шаляй-валяй?

— С часами шаляй-валяй не получится, — сказал Кирилл. — А ты что, чего добиваешься? Чтобы я тебе свой механизм раскрыл? Так тебе же неинтересно дальше будет.

Он улыбнулся. Но она была озабочена, хмурилась.

— Следователь этот — туфта, а не следователь. Знаешь, что он мне сегодня устроил?

Она рассказала. Кирилл слушал ее сочувственно, кивал, возмущался.

— Племянники! Видели уже таких племянников! Миллионеры, машинами торгуют у себя там. А она, видно, в комнату их пускает, они ей десятку отвалят — она счастлива... Ну он, конечно, тоже гусь!

— Гусь! — подтвердила Алла убежденно. — Ведь это настоящий брак в работе, верно? Сколько времени он отнял у этой несчастной бабки, у меня, у себя, наконец! Не считая того, сколько она натерпелась.

Она говорила, говорила, довольная, что есть кому излиться, что Кирилл ее не перебивает. В вагоне метро, продолжая говорить, она глянула искоса и увидела, что Кирилл ее не слушает больше: уставился перед собой какими-то остановившимися глазами и не слушает. Еще несколько раз она поглядывала на него — он так ушел в свои мысли, что ничего не замечал. Только выходя из метро, он, словно вдруг вернувшись, спросил: «Хочешь мороженого?» «Нет, спасибо». И они опять замолчали.

Пока он брал в кассе билеты, она стояла, ни о чем не думая, словно прислушивалась к какой-то неясной тревоге. Ей уже не хотелось в кино, хотя она, когда шла к Кириллу, радовалась, что наконец посмотрит «Мертвый сезон», который когда-то пропустила, да так и пропускала все время, даже по телевизору. Что, собственно, ее тревожило? Ничего, просто какое-то смутное недовольство собой. Зачем она тут, с этим чужим парнем, которому до нее нет никакого дела? Лодьку увели, а она и довольна, пошла развлекаться...

Когда Кирилл подошел с билетами, она уже хотела отказаться. Но подумала, что он не так поймет, не так истолкует, и в конце концов в чем дело? Ничего ведь не случилось. Подумаешь — молчали! Что-то она себе вообразила от самомнения, а теперь пришла в себя и разочаровалась. Подумаешь, делов!

И она пошла в кино, и сидела рядом с Кириллом, и смотрела на Баниониса, и Кирилл даже руку ее не взял, а тревога не проходила. И после конца первой серии, смущаясь и удивляясь себе, она торопливо сказала: «Я больше не могу сидеть, я думала — одна серия... Мне за Лодькой зайти надо... Нет, ты оставайся, я одна...»

И она заторопилась к выходу, хорошо, места с краю, не надо протискиваться между чужих колен, а вот уже и свет погас, скорее, скорее, а Кирилл так и остался на месте, вот и хорошо. И автобус подходит, ах, хорошо! И сейчас кончится все это наваждение. Алик с Лодькой собирались сегодня в зоосад, но это ничего, теперь они уже дома. Они уже все дома, сидят, пьют чай с той бабушкой, матерью Алика, она выставила на стол какие-нибудь дефицитные птифуры, а себе «Черные глаза» или что там она любит... И Лодьку, наверное, угощают этими «Черными глазами», и он доволен, ах, негодяи, ах, мерзкие люди, и она не думала раньше, только сейчас ей в голову пришло...

Ничего этого не было — ни бабушки, ни птифуров, ни Алика. Был Лодька вдвоем с какой-то страшноватой девицей с испитым лицом; они сидели в комнате по обеим сторонам журнального столика и играли в шахматы. Когда Алла вошла, Лодька взвизгнул: «Мама!» — и повис на ней, облепил, сцепил ноги у нее за спиной. Девица встала, она была худая, длинная, нелепо длинная, и длиннейшие руки болтались, и по ее виду можно было понять, что ей бы хотелось спрятаться, исчезнуть, как-то истребиться... Алла не смотрела на нее, но чувствовала это ее желание с каким-то даже злорадством. Где это Алик откопал такое чудо, интересно? И ребенка не побоялся с ней оставить, вот молодец... Она поставила Лодьку на пол. Девушка стала тыкаться в углы комнаты, словно что-то отыскивая, говоря при этом:

— Ну вот, Лоденька, мама пришла, я уж пойду...

— Нет, зачем же? — сказала Алла. — Это мы сейчас уйдем, а вы оставайтесь, дождитесь хозяина.

— Ему кто-то позвонил, — объясняла девица, — и он...

— Тетя Надя, — озабоченно спросил Лодька, — так как будет считаться, кто выиграл?

— Ты выиграл, ты, конечно.