— Ведьма сказала, — признался, — Но сейчас я чувствую это сам. Здесь, — снова положил руку ей на живот.
— Сам? — она переспрашивала, словно не веря своим ушам. Ее лицо вытянулось, и я снова ощутил прилив беспокойства. Она не была счастлива. Она была будто напугана. — Но как? Это же… Как я могу быть твоей истинной? Настоящей? Ты же сам говорил…
— Самой настоящей, — перебил ее, крепче прижимая к себе, — Я ошибался. Я был слепым, самоуверенным идиотом. Я сопротивлялся этим чувствам, не хотел верить, что все по-настоящему. Кто захочет признавать, что он совершил величайшую ошибку в жизни, разведясь с самой своей судьбой? Еще в храме были знаки, но я гнал их прочь. Не желал ничего видеть, упрямо рассчитывая только на себя, на свои старые догмы.
— Я… — она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. И вместо них из ее глаз хлынули слезы. Тихие, горькие, беззвучные.
Мое сердце ухнуло.
— Ты что? — сжал ее плечи, пытаясь поймать ее взгляд, — Не хочешь детей? Не хочешь моих детей?
— Хочу! — вырвалось у нее сквозь рыдания, и она закрыла лицо ладонями, ее плечи тряслись, — Очень хочу! Больше всего на свете!
Тогда я вообще перестал что-либо понимать.
— Тогда в чем дело, Оля? — попытался отвести ее руки от лица, но она сопротивлялась.
— Я ведь бесплодна… — выдохнула она, и эти слова прозвучали как приговор, — В моем мире… врачи сказали, что у меня никогда не будет детей. Никогда. Это… это невозможно, Питер. Ты ошибся. Ведьма обманула тебя. Или это… это что-то другое. Не ребенок. Что-то от той тьмы…
Ее голос сорвался на истерическую нотку. И тут до меня дошло. Весь ее ужас, все ее сопротивление. Это была не нежелание. Это была защита от надежды. От надежды, которая когда-то уже жестоко обманула ее и разбила ее сердце.
Острая, режущая боль пронзила меня — боль за нее, за всю ее прошлую жизнь, полную потерь и разочарований.
— Иди сюда, — сказал тихо, снова заключая ее в объятия, прижимая к своей груди и гладя по волосам, пока ее тихие рыдания постепенно стихали, — Теперь ты здесь. В другом мире. В другом теле. С другой кровью. Твое старое проклятие осталось там. Здесь все будет иначе. Доверься мне. Доверься нам.
Я чувствовал, как ее тело постепенно расслабляется в моих объятиях, как ее дыхание выравнивается. И глубоко внутри, в самом центре моего существа, я знал. Я чувствовал крошечную, но упрямую искру новой жизни, связанную со мной неразрывной нитью. Это был не обман. Это было самое настоящее чудо. И я поклялся себе, что сделаю все, чтобы его защитить.
Теперь, когда я несу ответственность за троих, нужно было возвращаться. Для начала было бы неплохо раздобыть одежду. У Оли имелось какое-никакое платье. А вот я остался совершенно нагой. Конечно, это самая маленькая из наших проблем, но все же…
ОЛИВИЯ
Обычно девушка сама сообщает будущему папочке радостную новость, а не наоборот… Но мне грех жаловаться. Я безумно, до головокружения, до слез рада. Просто поверить не могу, что это правда. Не чудовищный сон, не галлюцинация, не жестокая шутка судьбы.
Я беременна! — эту фразу хочется выкрикивать на все лесное эхо, танцевать от счастья прямо голышом на этом песчаном берегу, под удивленными взглядами звезд и спящих деревьев. Казалось, крошечная жизнь внутри меня излучает собственный свет, затмевая все страхи и тревоги.
Неужели это правда? — все же не укладывается в голове. Ведь годами, целую вечность в моем мире диагноз «бесплодие» был клеймом, приговором. Я носила его как шрам, о котором не говорят, но который всегда чувствуешь.
Мы с Питером — истинные. Наши бурные, страстные, всепоглощающие ночи не остались без последствий. Вспоминаю тот странный день в храме, когда служитель пытался определить с помощью артефакта, не беременна ли я. Тогда мы не получили четкого ответа. Я не придала этому значения, списала на сбой или свою иномирность. А получается, следовало бы задуматься… Жизнь уже теплилась во мне, просто магия этого мира еще не могла ее распознать, как не могла распознать нашу связь.
Я уже… нет, не смирилась, я сгорбилась под тяжестью того приговора. Приняла его как данность и решила посвятить себя чужим детям, чтобы компенсировать эту зияющую пустоту, эту нереализованную потребность быть нужной, дарить любовь. Отсюда работа в детском саду, а здесь рьяное желание открыть приют. Нет, это не значит, что я сверну эту затею, я и дальше продолжу начинания, даже получив свое желанное «вознаграждение».
Но теперь стало в разы страшнее за свое будущее. За наше будущее.
Но теперь, когда мечта стала такой близкой, стало в разы страшнее. Страшнее за наше хрупкое, зыбкое будущее. Питер так уверенно, так твердо говорил о браке, о настоящей семье. А у меня все сжималось внутри в комок леденящего ужаса. Я боялась не справиться. Боялась, что все разрушу. Боялась, что это счастье окажется миражом и исчезнет, как дым.
Эту ночь он прижимал меня к себе крепко-крепко, не выпуская из объятий, словно я могла убежать. А прошлую мы переплелись так тесно, что стали единым целом. Мы дышали друг другом, полностью поглощены и растворены до такого состояния, когда исчезают границы, и ты уже не понимаешь, где заканчиваешься ты и начинается он. Такого единения не только тел, но и душ у меня не было никогда.
— Ты не будешь снова… оборачиваться? — спросила я утром, осторожно касаясь его плеча.
— Нет, — ответил он коротко, и в его глазах мелькнула тень беспокойства, — Я плохо контролирую это. Не понимаю, как это работает. Опасно снова обращаться, пока не научусь управлять.
Да, он с огромным трудом вернул себе человеческий облик, и было ясно — пока он не освоится с этой новой частью себя, любая трансформация может стать роковой. А для обучения не было ни времени, ни знаний.
Хотя время у нас, технически, было. Мы могли бы затаиться в лесу, отсиживаться, пока в стране бушевал шторм, вызванный раскрытием заговора Вильды. Но мы оба понимали — это было невозможно. Нельзя было просто ждать, пока другие решают нашу судьбу.
Неизвестно, как король отреагировал на длительное отсутствие своего главного ловца. Наверняка он уже считал Питера мертвым. Эта мысль заставляла меня сжиматься от тревоги. Надеялась, что Питеру действительно удастся найти нужные слова, прийти к какому-то компромиссу. Но не переживать было выше моих сил.
Мы шли вперед: голый, но невозмутимый мужчина с осанкой короля и женщина в порванном, грязном платье, больше похожая на беженку. Нам никто не встречался — мы забрались действительно далеко от цивилизации. К концу дня мои ноги горели, спина ныла, и я мечтала только о привале. Питер же, казалось, не чувствовал ни малейшей усталости, его энергия била ключом.