Диверсия и вербовка. Поначалу это связывалось в один узелок. Когда мы узнали некоторые подробности о вербовке, этот узелок развязывался и одно с другим не сходилось.
Что же делать?
Еще раз допросить Фишера? Попросить доставить его в Советский Союз и самому допросить? Я высказал руководству свое желание встретиться с Фишером, но особых надежд на эту встречу не возлагал. Не верить его показаниям особых оснований не было. Гертруда — вот кто еще мог бы подтвердить или опровергнуть показания Фишера. Но она живет в ФРГ и ее не допросить. Допрашивать же Чарустина сейчас было бы тактически неверным шагом.
В вечерний час я вышел пройтись по городу. Город незнакомый, но расположение главных улиц я уже знал. Мне было все равно куда идти, но влекло к Чарустину, к дому, где он жил.
Стандартный типовой дом нового жилого квартала. Внизу «Гастроном». Я зашел в магазин, осмотрел прилавки, вышел. В сквере возле дома присел на скамейку.
Посреди сквера детская площадка. Там резвились самые маленькие жители города. Качались на качалках, возились в ящике с песком. Я смотрел на окна дома. Здесь он живет, здесь его дом, его мир, где он остается один на один со своей совестью.
Мои товарищи работали, собирая все, что можно было узнать в короткий срок об этом человеке. Мы не обошли вниманием и подсказки Баландина. В институт, где он защищал диссертацию, поехал наш сотрудник выяснить все, что можно об этой диссертации. Консультировались наши товарищи и со специалистами, пытаясь выяснить, что могло быть основой конфликта между куратором и Чарустиным в московской аспирантуре. Нам надо было понять этого человека, воссоздать его моральный облик. Что, что привело его или могло привести к Фишеру?
Я задумался и не услышал шагов подошедшего ко мне человека. Раздался знакомый голос, я его слышал на пожаре.
— Вы ко мне, товарищ Дубровин?
Я оглянулся и встал. Передо мной стоял Чарустин. Высокий, полнеющий седой человек с усталыми карими глазами. Он осунулся за эти дни и даже угасла та тревога, которую я приметил у него на пожаре. Он весь как-то угас.
Неладно получилось, что он застал меня возле своего дома, я же не собирался за ним следить.
— Да вот, выдался свободный вечер...
Чарустин сочувственно улыбнулся.
— И вечер, и день — я всегда в вашем распоряжении. Я ждал.
— Вы ждали?
— Ждал! Мне известно, что Баландин настаивает на том, чтобы расследованием занялось ваше учреждение. К тому же у следователя прокуратуры я уловил некий оттенок подозрительности.
Он сам шел к нам навстречу. Это всегда интересно. Здесь может быть масса психологических оттенков. Например, прямой ход, попытка разведать боем, что нам известно. Обычное в таких случаях нетерпение.
— Вы один? — спросил Чарустин.
Опять крайне острый вопрос. Задавая этот вопрос, не высказал ли он опасение, что мы пришли за ним? Хм!
— Один! — ответил я Чарустину.
— Неофициальный допрос?
— Нет! Почему же... Расследование ведет прокуратура. Баландин действительно сделал нам некоторые представления. Но это же объяснимо, Василий Михайлович! Такое несчастье...
— Чем обязан я вашему визиту? — сухо и даже вызывающе сказал он.
Визита не было. Не объяснять же Чарустину, что ноги сами меня привели к его дому, а стало быть, и к случайной с ним встрече.
— Считайте нашу встречу случайной! — ответил я Чарустину.
Он грустно усмехнулся.
— Наш город невелик, а вы, товарищ Дубровин, в этом городе приметны. Поверьте, я не вижу ничего необычного в том, что катастрофой заинтересовалось ваше учреждение. Я рад, что встретил вас... Случайно! Я знаю, что у вас побывал Баландин. Он об этом всех и широко оповещал. Я ждал вызова — вызова нет. Самому идти — как будто бы и незачем... А надо бы! Надо! Баландин у вас побывал, в этом есть особенный смысл!
— В чем же вы видите особенный смысл?
— Мне кажется, что по своим особым причинам Баландин решил меня уничтожить... Мне надо бы с вами объясниться, поскольку вы причастны к расследованию причин катастрофы.
— Технические вопросы, товарищ Чарустин. Технические вопросы...