Книга об американской поэзии: читать начало книги онлайн

О стихотворении «Дрова»

Николай Гумилев в своей установочной статье о принципах художественного перевода стихов требовал соблюдения девяти правил, в том числе: числа строк, размера, чередования рифм и так далее. «Таковы девять заповедей для переводчика; так как их на одну меньше, чем Моисеевых, я надеюсь, что они будут лучше исполняться».

Безусловно, переводчику полезно знать арифметику; однако этого слишком мало, нужна высшая математика, дифференциальное и интегральное исчисление (то, что зовется математическим анализом). Аналогом «матанализа» в поэзии является мотивный анализ стихотворения. В хорошем стихотворении обязательно присутствует не меньше двух различных мотивов; их соотношением, взаимодействием и соответствующим приростом смысла определяется неповторимость, сила и красота произведения.

Я бы хотел проиллюстрировать это на примере стихотворения Фроста «Дрова» («The Wood-Pile»). Автор, бродя по лесу, натыкается на поленницу дров, заготовленных, по-видимому, много лет назад. Это наводит его на раздумья о том, кто и почему оставил ее догнивать в лесу. Наверное, тот, кто «все время движется к новым целям» и не дорожит тем, что уже сделано. Этот оптимистический вывод автора, если не при первом, то при втором чтении неминуемо вызывает вопрос: а может быть, с тем человеком что-то случилось? Может быть, он умер? Может быть, поленница, дотлевающая в лесу, завещание мертвеца?

Это заставляет нас вспомнить птичку, которая привела рассказчика к дровам. Постепенно приходит уверенность, что это – не случайная деталь, а второй мотив стихотворения. В самом деле, почему она не улетает в сторону, а как бы подманивает человека?

Несмотря на шутливый тон рассказа, подчеркивающего «тщеславие» и «мнительность» глупой птички, в нас вселяется смутная тревога. На память приходят все дурные приметы, связанные с птицами, – остатки древних представлений о воплощении духов умерших в птиц. Наконец, вспоминается то место Вергилиевой «Энеиды», где две голубки ведут героя в подземное царство:

Если почти полная тождественность поведения голубок и «маленькой птички» Фроста не убеждает вас, что она заманивает автора в царство мертвых, вспомните другое стихотворение Фроста, «Войди!» (это стихотворение И. Бродский анализирует в своей статье «Скорбь и разум»):

Многие стихотворения Фроста «случаются» на опушке, на границе леса и поля, леса и дороги, включая самое знаменитое «Остановившись на опушке в снежных сумерках». Во всех случаях лес и страшит, и манит: «Лес чуден, темен и глубок…» («The woods are lovely, dark and deep…»). Слово «lovely» («чудный», «восхитительный») не должно смущать, соблазн смерти – старая романтическая традиция; сравните в «Оде соловью» Китса: «Now more than ever seems it rich to die…»

На опушке – между дорогой и лесом – начинается поэма Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу, / Утратив правый путь во тьме долины».

Экспозиция «Дров», по существу, та же. Рассказчик бредет среди деревьев по замерзшему болоту (вспомните замерзшее озеро на самом дне дантовского ада), останавливается, колеблется, повернуть ли ему назад, но все-таки идет дальше – и в конце концов оказывается в далеком от дома, незнакомом месте. И птичка, которая уводит его в глубину леса, в другой мир, явно подражает голубкам Вергилия.

Таким образом, стихотворение Фроста оказывается с двойным дном. На поверхности – реалистическое стихотворение о лесорубе, полное американского упорства и энтузиазма («новые цели»!). Для немногих, смотрящих глубже, – стихи о смерти, об одиночестве человека и тщете его усилий. Самое большее, чего он может достигнуть в этом мире, это подать знак другому человеку – оставленной им на земле «поленницей» своих трудов, – впрочем, тоже обреченных истлеть, согревая холодное болото.

Фрост и Бунин: отголоски

Типологические схождения поэтов одной эпохи, обнаруживаемые между ними параллели дают ценный комментарий к стихам, расширяют наше понимание поэтической мысли и поэтической эпохи. Нередко бывают случаи, когда прямые влияния и реминисценции исключены, когда параллель возникает нечаянно. Авторы, разделенные языковыми и политическими барьерами, могут ничего не знать друг о друге, но говорить об одном. Как заметил еще Владимир Одоевский, «поэты, разделенные временем и пространством, отвечают друг другу, как отголоски между утесами»[16]. Особенно впечатляет, когда даты, стоящие под стихами, совпадают (или примерно совпадают). Вот один пример.

Есть у И. Бунина стихотворение «Дворецкий» (1906–1911). Помнится, впервые я услышал его от поэта и переводчика Аркадия Штейнберга, задавшего для начала вопрос: «А знаете ли вы, когда в русской поэзии в первый раз прозвучало слово подштанники?» Выждал эффектную паузу и, прочитав на память стихи Бунина, заключил: «Великая заслуга – ввести в поэтическую речь прежде не бывавшее в ней слово».

Интересно, что в том же 1906 году, когда был написан первый вариант стихотворения Бунина, на другом конце земли (точнее, в другом полушарии) Роберт Фрост сочинил свое стихотворение на сходную тему:

На первый взгляд, «Дворецкий» Бунина – простая зарисовка на тему заброшенных дворянских гнёзд, своеобразное преломление финала «Вишневого сада» (1904) с забытым стариком Фирсом. Но синхронность написания заставляет предположить наличие у этих стихотворений двух поэтов-современников дополнительного, второго плана.

Тут стоит заметить, что положение Ивана Бунина и Роберта Фроста соответственно в русской и американской литературах было во многом сходно. Бунин сознательно оппонировал символистам, он выглядел как бы «представителем XIX века» в новой русской поэзии. Не менее анахронично выглядел и Фрост, защитник традиционного стиха в эпоху, когда общее направление американской поэзии определялось Паундом, Элиотом и многочисленными последователями Уитмена, а рифмованные стихи «о природе» выглядели явным пережитком.

Эта параллель наводит на мысль, что и «Дворецкий», и «Старик зимней ночью» отражают идею сохранения наследства уходящей культуры перед лицом нового, враждебного века – и тем самым скрыто автобиографичны.

Тема любви у Роберта Фроста

Этот очерк хотелось назвать как-то обтекаемо. Словосочетание «любовная лирика Роберта Фроста» выговаривается с трудом. Все-таки Фрост обычно воспринимается как поэт-фермер, певец Новой Англии и традиционных американских ценностей. Не трубадур какой-нибудь, не пылкий влюбленный. Его стихи пуритански сдержанны; поэт склонен скорее прикрывать свои чувства, чем обнажать их. И все-таки нельзя сказать, что поэзия Фроста полностью обходит тему отношений мужчины и женщины (тем самым тему любви). Это не так и даже совершенно не так. Но каким образом он ее касается – это мы и хотим сейчас рассмотреть.

Юрий Здоровов справедливо замечает: «Любовная лирика Фроста весьма необычна. Хотя вся она обращена к жене Элинор, в ней нет образа возлюбленной, нет и самого понятия„любовь“, стихи строятся на изображении переживаний автора, часто окрашенных чувством вины и грусти»[17].

Лирические признания Фроста, как правило, утаены или зашифрованы. Возьмем короткое стихотворение «Пастбище» (The Pasture), открывающее второй сборник Фроста «К северу от Бостона» (1914):

Сначала может показаться, что это приглашение к читателю войти вместе с автором в книгу, посвященную сельскому труду[19]. Но если вдуматься, тут есть и другой, более интимный план. Возникает понимание, что стихотворение было первоначально адресовано близкому человеку, подруге или жене. Все дело в этой повторяющейся строке-рефрене:

Тут есть логическое противоречие, не правда ли? Если «я там не задержусь», то логически должно следовать: «Подожди меня». Но на отрезке одного знака – тире – решение героя меняется, и он говорит уже другое: «Пойдем со мной». Поначалу он готов разлучиться с подругой – ненадолго, но в следующий момент и это ненадолго кажется слишком долгим сроком, и он предлагает уже не разлучаться, а пойти вместе. Потому что не хочется расставаться даже на короткое время, что надо обязательно пойти и вместе увидеть и прозрачный родник, и новорожденного теленка на лугу. Вспоминается максима Сент-Экзюпери: «Любить – это не значит смотреть друг на друга, любить – значит вместе смотреть в одном направлении»[20].

Сохранилось свидетельство того, что сам Фрост понимал новизну своего приема в «Пастбище». По воспоминаниям критика Э.А. Ричардса, он говорил так: «Это стихотворение о любви, совершенно новое по трактовке и производимому впечатлению. Полагаю, что во всей английской поэзии вы не найдете ничего подобного»[21].

Подчеркнем еще, что лирический мотив стихотворения не только нов, но и по-фростовски утаен, то есть открыт лишь для читателя, настроенного на одну с ним волну.

Сходный лирический прием использован в стихотворении «За водой» из первого сборника Фроста. Здесь тоже двое идут к ручью, но главное в стихах – не ручей и не пейзаж, а тонко обрисованные отношения этих двоих – его и ее.

[16] Цитирую по статье Омри Ронена «Молвь».

[17] Фрост Р. Стихи / Сост. и комментарии Ю. Здоровова. М.: Радуга, 1986. С. 385.

[19] Во всех последующих избранных и полных собраниях стихотворений оно ставилось первым как открывающее книгу (эпиграфическое).

[20] Перевод Н. Галь.

[21] Цит. по: Фрост Р. Стихи. С. 394.