— Это был риторический вопрос.
Он вышел из столовой и без труда нашёл свою комнату. В ней действительно ничего не изменилось. На стенах с дорогущей венецианской штукатуркой висели постеры рок-групп, растяжка с надписью: «Долой Бианчи», которую Рик притащил с одной из многочисленных молодёжных забастовок.
Стол был завален старым бумажным хламом. Ноты, тексты песен, этюды и зарисовки из прошлой, музыкальной жизни. Уходя из дома, он вытащил из шкафов всю эту макулатуру и свалил на стол, бросив сверху короткую записку: «Акт тепла и заботы. Облей бензином и спали к хренам». Судя по тому, что записка лежала на том же месте, отец здесь не появлялся и прислуге трогать запретил, зато его помощница точно водила носом. Только она могла аккуратно разложить на кровати скучнейший прикид в серо-белых тонах.
— Надеюсь, ты не кончала тут на мои фотки, — скривился Рик, стягивая с себя футболку.
— К тебе можно? — в дверь просунулась вихрастая макушка сестры.
Рик кивнул и накинул белую рубашку, делая вид, что увлечён застёгиванием мелких жемчужных пуговиц. Ромина села на кровать и огляделась.
— Он с ней спит? — будто ни к кому обратилась она. — Только так я могу объяснить то, что наблюдаю эту смазливую мордашку в доме уже вторые сутки.
— Имеет во всех смыслах, — кивнул Рик, отмечая, что на сестре надет брючный костюм в тех же тонах, что и у него. — Она практически у него в рабстве, но, предполагаю, что не дура и терпит это не от отсутствия мозга.
— Думаешь, планирует занять место сеньоры Конти?
— Тогда она была бы вдвойне дура, — Рик покачал головой. — Анне нужна руководящая должность. Возможно, она предполагает, что если отец с головой уйдёт в политику, она встанет у руля, ну или возглавит филиал. А пока терпит, батрачит круглые сутки и раздвигает ноги тогда, когда хозяин прикажет.
— Незавидная участь, — Ромина качнула туфлей, повисшей на кончиках пальцев. — Хотя у кого в этой семье она завидная. Я думала, что уж ты-то с ним отлично ладишь, но, судя по всему, и здесь великие планы дали сбой.
Рик расправился с пуговицами и натянул тонкий джемпер. Телу мгновенно стало удушающе тесно. Или так на него действовали разговоры по душам. Он поменял джинсы на зауженные брюки и беззвучно выругался. Стоило грязно трахнуть Анну-Марию прямо перед камерами на рабочем столе родителя только ради того, чтобы отомстить за такие издевательства.
— Мать не думала подать на развод? — спросил он, оттягивая жёсткий ворот рубашки. — Мы уже не маленькие, они давно живут разными жизнями. Или есть повод сохранять никому не нужный статус?
— Почти подала, но дело затянулось, — девушка поднялась с кровати и подошла к окну. — Думаешь, она живёт монахиней все эти годы? Было много финансовых привязок, ну и… — сестра помолчала. — Она надеялась, что сможет вернуть тебя.
— Я не чемодан, чтобы меня возвращать, — Рик стал перебирать бумаги на столе.
— Мама до сих пор винит себя, что уехала! — Ромина повысила голос. — А я считаю, что она верно поступила. Не смей её винить! Вокруг тебя и так крутилась вся вселенная, никто не думал о том, что есть ещё маленькая девочка, которая видит спивающуюся несчастную мать и морального урода, помешанного на контроле и имидже.
Рик посмотрел на сестру. Она беспомощно обхватила себя руками, пытаясь сдержать рвущуюся наружу боль. Лицо побледнело, подбородок трясся, в глазах стояли злые слёзы. Он подошёл и заключил её в объятия. Секунда — и, всхлипнув, Ромина ухватилась за его джемпер. Удивительно. Когда они виделись в последний раз, сестра была выше, сильней и, казалось, ненавидела его всем своим существом. А сейчас она пряталась за его широкой спиной, будто защищаясь от ранящих воспоминаний.
— Я не умею красиво говорить, Роми, — тихо пробормотал Рик в макушку сестры. — И да, я винил мать, но… Сам слишком долго варился в этом дерьме, чтобы не понять её мотивов. Так что, всё в порядке. В конце концов, уехать было лучшим решением.
— Почему ты не приехал? — сестра подняла на него мокрые глаза. — Когда он сказал, что ты решил оставить музыку ради фирмы, мама сразу всё поняла.
— Не знаю… — Рик разомкнул объятия и опустился на подоконник. — Сначала всех ненавидел, потом появилась группа. Вы не приезжали, не видел смысла в наших встречах и я, а потом… боялся, наверное, хрен его знает!
— Ненавижу отца… Вообще всё это ненавижу. Любовь — худшее, что могло придумать человечество.
— А при чём тут любовь, Роми? — усмехнулся Рик. — Брак по расчёту не включает в себя чувства. Но в целом согласен. Всё это — та ещё срань. Правда, песни писать помогает.
Ромина засмеялась.
— И как только он терпит твой лексикон!
— Из последних, мать его, сил, — Рик пожал плечами. — Надо идти изображать счастливое семейство.
— Вот чёрт! — скривилась Ромина. — И не сбежишь.
— Надеюсь, он получит эту сраную должность и прилипнет задницей к правительственному стулу, забыв о простых смертных, — Рик открыл сестре дверь.
Они снова засмеялись, словно не было этого многолетнего отчуждения, словно они действительно когда-то были семьёй. Чувство, поселившееся внутри, было незнакомым, со странным горько-сладким привкусом. Однако это чувство определённо было настоящим.
Фотосессия пролетела стремительно. Они сменили три комнаты, сделали сотню совместных кадров, после которых каждого снимали отдельно.
Когда с фото было покончено, отец проводил группу в кабинет, чтобы записать интервью. Рик же мог выдохнуть и снять наконец отвратительные удушающие шмотки.