Я повернулся к парню с ножом. Он наконец оторвал взгляд от лезвия и взглянул на меня жёстко, без намёка на сочувствие.
— Как тебя зовут? — спросил я. Голос прозвучал чужим — хрипловатым и неокрепшим.
— Тимур, — парень усмехнулся. — Тимур Касимов. Род Касимовых не существует. Остался только я. А тебя как зовут?
— Алексей, — ответил я. — Алексей Воронов.
— Воронов, — он повторил, словно пробуя слово на вкус. — Слыхал. Малый род, стёрли из реестра пять лет назад. Остался ты один, значит, безродный. Значит, наш.
Он вернулся к ножу. Я понял: это не дружба. Это констатация факта. В этом мире статус определял всё. И если у тебя нет герба, у тебя нет защиты. Нет прав. Нет будущего. Только очередь за похлёбкой и полигон, где старшекурсники отрабатывают удары на «расходном материале».
Я подошёл к окну. За стеклом простирался двор — брусчатка, покрытая лужами. Вдалеке возвышались стены Академии. Белые, гладкие, увенчанные шпилями и флагами с гербами. Над ними висели другие линии. Толстые, золотистые, пульсирующие в ритме, который я не сразу смог расшифровать.
поток: подопечный
плотность: экстремальная
стабильность: 0,99
источник: имперская матрица
статус: активен.
Защитный контур имперской матрицы был везде — в стенах, в земле, в воздухе. Он питался от чего-то большого, от чего-то древнего, что находилось в центре.
Я отошёл от окна. Тимур исподтишка наблюдал за мной.
— На что пялишься? — спросил он. — На флаги? Не надейся. Завтра объявят квоту. Придут из распределения и заберут тех, кто выжил. Остальных — на рудник. Или в чистильщики.
— Квота? — я повернулся к нему.
— Для сирот, — он пожал плечами. — Империя не выбрасывает ресурс. Даже гнилой. Завтра экзамен на пригодность. Кто покажет хотя бы искру, возьмут в Академию первогодками в нижние классы. Кто не покажет, отправятся в шахты. Твои меридианы спеклись. Значит, искры не будет. А это в свою очередь значит, рудник.
Он сказал это без злости. Просто констатировал факт, как прогноз погоды.
Я равнодушно кивнул, хотя внутри всё сжалось. Не от страха, а от предвкушения. Начиналась игра, жёсткая на входе. И от того, как быстро и точно я смогу действовать, зависит, как далеко смогу пройти. А я намерен пройти очень далеко! Я понимал правила игры. Понимал, что сейчас нахожусь на дне. Понимал, что система здесь жёсткая, иерархичная, и не оставляет места для слабых. Но так и я не слаб.
Но также я понимал другое: система всегда имеет уязвимости. Всегда. Если она структурирована, значит, её можно проанализировать. Если у неё есть параметры, значит, их можно изменить. Если у меня нет кровного дара, значит, я должен найти другой путь. Или создать его. И я знал с чего начать — с анализа.
— Тимур, — я сел на койку. — Покажи мне, как выглядит пробуждение. Как оно чувствуется?
Я не сомневался, задавая этот вопрос, потому что давно уже считал метаданные с моего соседа по комнате.
Тимур перестал скрести нож о камень и медленно поднял на меня взгляд. В серых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Или настороженность.
— Ты что, издеваешься? — спросил он тихо.
— Нет, — я посмотрел ему в глаза. — Я серьёзно. Я не помню. Жар стёр часть воспоминаний. Мне нужно понять, что искать, что чувствовать. Если я пойду на квоту вслепую, я сгорю. Или меня спишут в расход. Я не хочу на рудник. Значит, мне нужно увидеть. И понять, как это работает.
Он долго молчал. Потом медленно отложил нож, встал, подошёл ко мне и протянул руку. Ладонь была покрыта мозолями, шрамами и следами ожогов.
— Положи руку и не дёргайся, — сказал он. — Если начнёт жечь — терпи. Если кровь пойдёт из носа, говори сразу. Я не буду тебя спасать.
Я закрыл глаза и положил ладонь на его. И постарался увидеть линии.
Поток был густой, насыщенный, ритмичный. Он шёл из его ладони в мою, проходил через запястье, поднимался по предплечью, входил в плечо и рассеивался в груди. А вокруг потока вились тэги.
поток: кинетический