Рассказы Ивана Саввича Брыкина о 10 правителях России (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Насмотрелся и наслушался я в том дворце немало: кое-кто из слуг меня прежде помнил и со мною откровенничал, а кое-что и сам наблюдал. Прелюбодейство здесь прочное жилище себе нашло: через спальню Екатерины Алексеевны немало кавалеров проходило, и тех, кто отличился, государыня богато одаривала. Был случай, когда один из них, выйдя из её спальни, был произведён в генералы и получил в подарок дворец и миллион рублей на обустройство. Были и другие подобные случаи - вот так-то почестей и высокого положения тогда добивались!..

Казной государственной государыня-императрица распоряжалась для своих прихотей, как собственной, и казённые земли с крестьянами такоже раздаривала, будто из своего имения. Диво ли, что земель не хватало, а казна пуста была; смех сказать - огромная держава российская нужду в земле испытывала, и долгах, как в шелках, запуталась! У себя-то, в немцах, Екатерина Алексеевна навряд могла деньги на ветер швырять - у немцев с этим строго, у них каждая полушка на счету. А у нас кто мог сказать "нет" матушке-императрице или, страшно вымолвить, запрет на её траты наложить? Лицом государыня Екатерина Алексеевна была кротка, да душой жестока: известно, что при ней с жалобщиками делали: кнут, вырывание ноздрей, клеймо раскалённым железом на лоб - и в Сибирь. Людей искалечено было при ней ничуть не менее, чем при государыне Анне Иоанновне.

Недовольных властью наказывали, а власть безнаказанной была, - где тут взяться честности: от канцлера до последнего протоколиста все крали, все были продажны, а дела решались кое-как. Войны с другими странами велись, а внутри своей страны сплошное неустройство и народу стеснение; двор царский утопал в роскоши, и все приближенные к государыне так же, а народ жил скудно и бедно. Чему же удивляться, что появился злодей Пугачев и прельстил своими обещаниями простой люд?..

Ты, должно быть, знаешь, что дед твой с материнской линии Иван Кондратьев со всем своим семейством и матерью твоей среди прочих едва жертвой пугачёвцев не сделался? Он тогда в Казанской губернии проживал, а Пугачёв к Казани со своим войском приблизился. Чуть было не схватили дедушку твоего злодеи, но собственные же крестьяне за радение о них его вывезли и тем от лютой расправы спасли. Приехал он тогда с домочадцами к нам в Измайлово и много чего о Пугачеве рассказал: не разбирался тот, кто хорош был с народом, а кто плох - всё чиновничество и дворянство поголовно истреблял. Вот плоды правления государыни Екатерины Алексеевны, вот до какого озлобления народ доведён был! Не дай Бог такое увидеть снова, - хуже светопреставления, ей-богу!..

***

А встречи с государыней-императрицей я всё-таки дождался.

- А, Иван Саввич! Хранитель и страж измайловский! Как же, помню тебя, - сказала государыня, подавая мне ручку для поцелуя. - Покойная императрица Елизавета Петровна весьма твоё усердие ценила.

- И я вас помню, ваше царское величество, - отвечал я.

- Вот и спасибо, что помнишь бедную вдову, - государыня тут улыбнуться изволила. - Какая нужда привела тебя ко мне?

Я стал ей рассказывать про наши беды, - о том, как Измайлово захирело. Она слушала вполуха, продолжая улыбаться.

- Скажи, Иван Саввич, - вдруг спросила государыня, когда я закончил, - правда ли, что императрица Елизавета Петровна тайно обвенчалась с графом Разумовским и от этого брака дитя на свет появилось?

Тут взгляд её сделался таким цепким и пронизывающим, что у меня мороз по коже пробежал. Однако я собрался с духом и ответил со спокойствием:

- Ваше царское величество, я человек маленький, от тайн государственных далёкий. Извольте расспросить тех, кто по высокому своему положению всё видеть должны.

Государыня не сводила с меня глаз и молчала, - молчал и я. Тогда она опять улыбнулась и сказала:

- Вижу, что скромность твоя усердию не уступает, что всяческой похвалы достойно. Вот на таковых честных и верных слугах Отечество наше держится и всё более процветает на радость друзьям нашим и на страх врагам... По делу же твоему подай прошение в канцелярию, как этого закон требует, а я перед ним менее тебя значу, он мой всевластный господин.

Этим мой разговор с государыней Екатериной Алексеевной завершился. Прошение я подал, но ответа не последовало - и не мудрено: Василий Шкурин сказывал, что тридцать тысяч дел в канцеляриях нерешёнными лежат. Зато по возвращении в Москву благодарственный решпект я от государыни получил, где назван был "попечительным и усердным слугой всемилостивейшей государыни и прямым сыном Отечества"...

Государыню-императрицу Екатерину Алексеевну больше мне видеть не довелось, а правила она ещё долго - лет двадцать, почитай. О кончине её всякие слухи ходили, были и скабрезные: жила она предосудительно и умерла срамным образом [22].

Павел I

Государя-императора Павла Петровича разговора я удостоился единственный раз, когда в Москве после коронационных торжеств сей государь московских облечённых должностями лиц принимал. Однако впервые наблюдал я Павла Петровича задолго до того - в младенчестве и детских годах его, когда он при своей царственной бабушке Елизавете Петровне находился. Его родители Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна плохо меж собою жили, как я рассказывал уже, и наследник их не скоро на свет появился [23]. Но когда родился он, радость была великая, а особенно радовалась государыня Елизавета Петровна, которая внуком налюбоваться не могла. Она от отца и матери его забрала и тщательнейший уход за ним учинила: нянек и мамок к Павлу Петровичу приставила чуть не сотню и сама за ним неотрывно присматривала. Однако недаром говорится: неразумная опека хуже беспризорности, а у семи нянек дитя без глазу.

Боясь, чтобы Павел Петрович не захворал, государыня Елизавета Петровна приказывала в комнатах его жарко топить и окон отнюдь не открывать. Не довольствуясь этим, она велела колыбель Павла Петровича обшить изнутри лисьим мехом, а сверху ещё накрывать одеялом, - как он не задохнулся, Бог весть, а спал в той колыбели годов до пяти. Няньки да мамки каждый чох его ловили; плакать ли начнёт Павел Петрович, тут же на руки его берут, качают, убаюкивают, друг у друга перехватить хотят, и оттого случалось, что на пол роняли. А как в разумение вошёл, сказки ему рассказывали одну страшнее другой, о ведьмах, домовых и привидениях, чтобы он под одеяло скорее забился и заснул.

Государыне Елизавете Петровне говорили, что такое воспитание до добра не доведёт, напротив, большой вред Павлу Петровичу может причинить, но она слышать ничего не хотела: я, де, ваших новомодных воспитаний не знаю, а по-старому детей всегда так воспитывали и вырастали они здоровыми и крепкими. Однако Павел Петрович простужался часто и чем только не переболел, и нос у него вечно был забит, так что разговаривал Павел Петрович гундося и сипя, что продолжалось и в зрелые его годы. А ещё пустым страхам был подвержен - от каждого звука вздрагивал, иногда ни с того, ни с сего под стол залезал, а уж как темноты боялся, не приведи Господи!..

Кормили его, как на убой, - в младенчестве молоком, кашами и творогом так пичкали, что дитя наизнанку выворачивало; позже стали так же мясом перекармливать. Когда еда не в радость, она впрок не идёт - как ни кормили его, остался Павел Петрович низкорослым и тщедушным.

Умён был, учился легко, но ум его был с каким-то изъяном. Учитель, немец, сказал про Павла Петровича верные слова [24]: "Голова у него умная, но в ней есть какая-то машинка, которая держится на ниточке; порвётся эта ниточка, машинка завернётся, и тут конец и уму, и рассудку".

Характера он был переменчивого и нетерпимого: мучил всех, кто возле него пребывал, а более - самого себя. Упрям был безмерно: хотел, чтобы всё по его желанию было; увлекался чем-либо с необыкновенной быстротою и затем столь же быстро покидал и забывал увлечение своё. Поспешен был во всём и от того часто ошибочен - и желал бы, может быть, что-то исправить, да уж поздно было!

Легко гневался, и в гневе был страшен - голову закидывал назад, задыхался и хрипел, - однако быстро отходил, слабея при этом. Разгневавшись, иной раз был жесток, но затем плакал, жалея тех, кого обидел.

...Что же ещё сказать? С малых лет к регламенту немецкому великое благоволение испытывал; откуда в нём это взялось, не знаю, - может, от Фёдора Бехтеева, что в воспитатели к нему приставлен был [25], одержимого военными уставами и муштрой: весь день он по минутам расписывал и каждое в нём действо как развод караулов проводил. Еду ли несут, на уборку ли слуги пришли, учителя на занятия - всё по регламенту, с рапортами, поворотами по команде и установленными телодвижениями. Маленький Павел Петрович это всё не только заимствовал, но и наставника своего превзошёл, а когда править начал, таковой регламент на всю Россию распространил. В пять утра трубачи повсюду подъём трубили, в шесть начинались служба во всех учреждениях, и учёба, и торговля и прочие дела; всё производилось по уставам, и упаси господи, хоть единую букву нарушить - сразу публичное битьё и в Сибирь! Кнутобойство, правда, государь Павел Петрович отменил, однако плетьми стегали направо и налево, за самую малость...

В полдень трубили на обед и послеобеденный отдых, в два часа - снова на службу, в шесть - окончание её и домашние дела, в десять - отбой, после чего все должны огни загасить и спать. И так каждый день, исключая воскресенье и праздники, когда на службу не трубили, но остальное оставалось как в будние дни. А уж с мундирами какая морока была: для всех чинов гражданских мундиры были введены, даже для писарей, - и на мундиры тоже устав был: как носить, как застёгивать и прочее.

***

Мне на старости лет тоже пришлось в мундир облачиться, когда вызван я был к государю-императору Павлу Петровичу для незамедлительного и полного рапорта о состоянии вверенного моему попечению дворцового имения Измайлова - так в казённой бумаге значилось, которую принял я под расписку от нарочито посланного за моей особой фельдъегеря.

Приезжаю в Кремль, там ещё после коронации ленты и венки висят, с колоколен звон идёт, пасхальная седмица была, - а государь принимает московских должностных лиц в Грановитой палате. На крыльце очередь, каждый загодя до своего времени приехал, чтобы, спаси Боже, не опоздать; кто бледнеет, кто краснеет, кто пятнами пошёл, и все крестятся и молятся, будто перед смертью. На того, чей черёд подошёл, смотрят, как на приговорённого, - и взаправду: иного уже под караулом от государя выводят, сажают в кибитку и увозят куда-то.