Рассказы Ивана Саввича Брыкина о 10 правителях России (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как бы то ни было, вскоре пущенные ракеты возвестили прибытие государя-императора. Раздался потрясающий душу крик народный "ура!" и полетели вверх шапки. Государь Александр Павлович снова приветствовал народ, силясь улыбаться, но иногда такое уныние, отчаяние и страх отражались на лице его, что мне стало жалко государя. Народ наш, если полюбит кого, то через край, а разлюбит, так берегись - отомстит за разочарование своё жестоко и беспощадно!..

***

Был ещё восторг народный при приезде государя Александра Павловича в Москву в начале нашествия на нас Наполеона. Я в эти дни в город не ездил за недосугом, но наши измайловские в Москве были и мне о той встрече рассказывали.

Народу собрались тысячи, от самого Перхушково государя Александра Павловича встречали - он был, однако, столь лицом опрокинут, что не заметить того нельзя было. Тогда кто-то из толпы, пробившись к нему, закричал: "Не унывай! Все умрём за тебя!", - но от слов этих государь не обрадовался, но как бы ещё более затосковал.

На следующий день вышел он к народу в Кремле на Красное крыльцо - ну, тут такое "ура!" полетело, что все галки и вороны всполошились. А как началось шествие к Успенскому собору, государя чуть не раздавили: народ теснил его со всех сторон и кричал: "Ангел наш! Отец наш! Души за тебя положим!". Государь растрогался, даже заплакал, говорят, а потом сказал: "Все силы свои и империи истощу, но противостою армии неприятельской, составленной из порабощенных Наполеоном народов. Путь принуждён я буду оставить дворца свои, скитаться по лесам, носить лапти и армяк и питаться одним картофелем, но и тогда не покорюсь высокомерному неприятелю!". От этих слов уже не один он, но все, кто там был, зарыдали, - а купцы тут же подписались на полтора миллиона рублей для нужд армии. Государь всё повторял, что он этого дня никогда не забудет и обещания свои в точности выполнит; с тем и уехал в Петербург, а через месяц Москва французам сдана была...

Пришлось и мне выезжать из Измайлова, покинуть родное гнездо на разорение. Что в Москве творилось, рассказать невозможно, - будто Судный день настал!

Все суетились, хлопотали; одни зарывали в землю, или опускали в колодцы свои драгоценности; другие собирались выехать из Москвы, не зная ещё, где безопаснее укрыться от врагов, искали лошадей и ямщиков; иные в уповании на божью помощь молились, многие даже исповедовались и причащались святых тайн [28].

Были и такие, кто хотели дать бой французам, тем более что в Арсенале остались пушки, ружья и боевые припасы, всё это в большом количестве.

- Дадим бой Наполеону! - кричали эти отчаянные головы. - Закроемся в Кремле и не пустим туда врага!

И действительно с десяток или чуть более человек, как я слышал потом, встретили неприятеля выстрелами то ли из-за Троицких, то ли из-за Боровицких ворот, но были тут же снесены ответным огнём и погибли.

Однако были и такие, кто, напротив, радовались приходу французов.

- У них крепостных вовсе нету, - говорили они. - Все живут свободно, и каждому уважение, независимо от того, из каких людей он будет. Ихний Наполеон и нам волю даст - попомнят тогда наши баре, как они над нами измывались!

Таковых смутьянов никто не хватал, потому что полиция уже разбежалась, и слушали их со вниманием, то ли одобряя, то ли нет...

Я со всеми домочадцами своими выехал из Москвы в воскресенье вечером, накануне вступления французов. Отслужив молебен, со слезами расцеловался я на прощание с нашими измайловскими жителями. Они тоже плакали, говоря: "Прощай, наш отец и милостивец! Возвращайся к нам скорее, жив и здоров!" До сих пор ком в горле встаёт, как вспомню - вот уж поистине роковой час настал!..

Выпив и закусив на дорогу, отправились мы в путь: я с детьми малыми впереди на коляске, далее кибитка с родственниками, затем телега с бочонком пива, бутылками наливок и съестными припасами: окороками копчёной ветчины, лотками с солёной рыбой, хлебами и кадкой мёда. Недаром говорят: "Едешь на день, бери еды на три дня", - но кто же знал, что надобно было брать запасу на сорок дней?..

Дорога полна была пешими и конными; все спешили, но вели себя по-разному - одни шли с семействами грустные и плачущие, другие, пьяные, куролесили и пели песни. Последние останавливались у придорожных кабаков, которые брали приступом толпы народа, вырывая друг у друга штофы и полштофы водки; вино из разбитых бочек ручьями текло вокруг кабаков - мужики, припав к земле, глотали его из лужи вместе с грязью; иные, напившись, лежали без чувств в безобразном виде.

Выехав за пределы Москвы, мы слышали упреки крестьян. "Что, продали Москву?!" - кричали нам крестьяне навстречу и в вслед, а иные даже замахивались на нас дубинами и грозили кулаками. Но были и те, которые наживались на общей беде. Если случалось купить в деревне молока и яиц для себя, или взять овса и сена для лошадей, за всё брали втрое и вчетверо. На возражение наше отвечали: "Когда ещё дождёмся такого времени?".

На первом же ночном постое кучер мой Ванька сбежал: в то время молва о том, что Наполеон даст крепостным волю, уже широко разнеслась в народе, и некоторые мужики, сбившись в ватаги, уходили к французам...

На второй день мы достигли Александрова. Здесь, где была когда-то страшная опричная слобода государя Иоанна Васильевича Грозного, в которой он мучил и убивал всех, кто имел несчастье быть заподозренным в измене, мы ночью увидели ужасное зарево со стороны Москвы. Небо всё пламенело, казалось, пламень волновался, - такое поразительное зрелище наполнило нашу душу страхом и унынием: ведь там были наши родительские дома и в них наше достояние, там были все заветные святыни русского народа. За что, за какие грехи Господь наслал на нас эту кару? - думали мы.

***

...Что сказать напоследок? Одиннадцатого октября, спросонья, нам показалось, будто что-то грянуло не один раз, и будто весь покой, где мы спали, поколебался. Сперва мы приняли это за тревожный сон, но сон был в руку. Через несколько времени, в Александрове получено было известие, что наш священный Кремль взорван, зажжённая Москва догорает, а французы из неё вышли, и Бог знает, куда идут...

Вернувшись в Москву, мы нашли её наполненную смрадом, на улицах ещё валялась конская падаль; везде был проезд между обгоревших печей, которые торчали на пожарищах; в подвалах домов гнездились московские жители, лишенные своего крова.

В то же время целыми обозами мужики приезжали в Москву обирать то, чего не успели, или не могли ограбить французы: они вывозили зеркала, люстры, картины книги, богатую мебель, фортепьяны, - словом, всё тащили, что только попадалось им на глаза и в руки, и всё почти везли расколотое, разбитое, испорченное от неумения сберегать. От многих мне привелось слышать, что награбившие, большею частью, оканчивали жизнь свою в нищете и пьянстве...

Измайлово тоже было разорено, последние остатки его былого великолепия исчезли. Вот так, прожив сто с лишним лет и повидав десять царей на своём веку, довелось мне видеть, как всё, чему я служил и по мере сил сберегал, пошло прахом...

На том закончу свою повесть о минувших годах, а ты, если захочешь её гласности предать для назидания потомству, прибавь, что все дела наши взвешены и сочтены Господом, ибо написано: "Мне отмщение, и я воздам, говорит Господь".

Примечания Ивана Снегирева

[1]. Ян Фельтен, датчанин. С него повёлась мода у наших господ на иностранных поваров.

[2]. За годы правления Петра I население России значительно уменьшилось. Перепись, проведенная в 1718-1722 годах, показала численность народа российского в 5 миллионов 369 тысяч 313 человек, что по сравнению с переписью 1678 года было меньше на 1/5 часть. Когда Петру представили первые результаты переписи, там убыль населения получилась еще большей - это вызвало гнев государя, он обвинил помещиков в утайке сведений об их крестьянах, и в окончательной переписи 1722 года цифра численности населения выросла. Однако убыль населения действительно существовала: она объяснялась военными потерями (с 1680-х годов по 1722 год они составили более 100 тысяч человек), потерями умерших на государственных постройках (примерно 40-60 тысяч человек), а главное, потерями в результате бегства народа на окраины России, или в соседние государства. По данным переписи 1722 года, "в бегах" находилось более 200 тысяч одних только крестьян.

[3]. У императора Петра I и Екатерины Алексеевны было 8 детей, большинство умерло в младенчестве. Большие надежды Пётр возлагал на сына Петра Петровича, родившегося в 1715 году и официально объявленного наследником престола российского. Однако Пётр Петрович родился слабым: до двух лет не держал голову, к трём годам едва начал сидеть, а в три с половиной года умер. Вероятно, сказалось пагубное пристрастие его венценосного отца к вину; последний сын царя, Павел, родившийся в 1717 году, умер на следующий день после появления на свет.