Крымский излом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пять сотен бойцов сводного усиленного батальона. До этого момента они томились в резерве, сквозь пороховой дым наблюдая за тем, как на валах гибнут их товарищи. Они стояли, до скрипа скрежеща зубами, до побеления костяшек сжимая кулаки и древки пик, но без приказа не смели сдвинуться с места. И вот теперь, когда прозвучала команда, эти пятьсот глоток издали единый, первобытный рык и рванулись вперед, в самое пекло.

Генерал Вейсбах был европейцем, но за годы службы он успел изрядно набраться опыта и начал разбираться в суровых реалиях Малороссии и Слобожанщины. Он на собственной шкуре выучил, чего в бою стоят степные казаки, и главное — понял, где и как их дикая, необузданная ярость работает лучше всего.

То, что сейчас происходило у второй линии обороны, было не просто контратакой. Отдельные группы сводного батальона по сути сдавали кровавый экзамен на профпригодность — и за себя, и за генерала, решившегося на столь нестандартный тактический прием.

Врага встретило не классическое монолитное каре или вытянутая пехотная линия, к которой привыкли европейские армии. Вейсбах бросил в бой рой мелких, спаянных тактических групп. Солдаты работали «десятками».

Это была жуткая, методичная пляска смерти. Трое стрелков с тяжелыми пистолетами или короткими мушкетонами выходили вперед, в упор разряжали стволы, заряженные дробью, в лица набегающих татар, пробивая в их толпе страшные бреши, и тут же ныряли за спины своих.

На их место мгновенно вставали пятеро пехотинцев с тяжелыми ружьями и примкнутыми гранеными штыками. Они не стреляли — они использовали свои фузеи как копья, создавая непреодолимую железную щетину. Этот штыковой забор рвал дистанцию, не давая татарам пустить в ход короткие кривые сабли, и обеспечивал стрелкам позади те самые драгоценные секунды на перезарядку.

А в узкие щели между штыками, словно демоны из преисподней, выскакивали двое казаков. Вооруженные длинными пиками и тяжелыми саблями, они наносили молниеносные, смертельные удары по увязшему в штыках врагу и тут же отскакивали назад.

Такие автономные боевые «ежи» демонстрировали подавляющее преимущество даже в плотной свалке против многократно превосходящего числа врагов.

Началась страшная, монотонная работа по перемалыванию человеческого мяса. Те из татар, кому удавалось чудом прорваться сквозь картечь ко второй линии обороны, прямо под бревенчатые остатки стен Бахмута, тут же разбивались о русскую тактику. Не то чтобы эти «десятки» были абсолютно неуязвимы, но к ним нужно было приноровиться, найти слабое место. А как это сделать в удушающей тесноте, когда в лицо тебе летит свинец, в живот целит штык, а сверху обрушивается казачья сабля? Татары накатывались на эти ощетинившиеся кучки — и обламывали зубы.

Но несмотря на тактическое превосходство, русские силы таяли. Забирая за одну свою жизнь жизни троих, а то и пятерых степняков, солдаты всё равно получали раны. Скользящий удар саблей по бедру, пробитое копьем плечо… В этой сдавленной со всех сторон мясорубке упасть или даже просто оступиться означало верную смерть — затопчут свои же. Выбраться из этого водоворота раненым было физически невозможно.

И всё это время над пороховым чадом, на длинном шесте безвольно висел условленный белый флаг. Он должен был демонстрировать крымскому хану, что русские готовы к переговорам. Но никто не смотрел наверх. Сколько еще крови должно было впитаться в эту иссушенную землю, чтобы ослепленный яростью враг решился остановить бойню?

Земля Бахмута скрылась из виду. Русские пехотинцы, казаки и крымские татары (турки, как обычно, предпочитали не лезть в грязную рубку, с комфортом наблюдая за резней в подзорные трубы с безопасных холмов) в буквальном смысле скользили по щиколотку в липкой, черной крови. Бойцы спотыкались о скользкие, вывалившиеся из разрубленных животов внутренности.

Горы изувеченных тел устилали подступы к крепости, и именно эта чудовищная стена мертвецов становилась главной причиной, почему татарская атака окончательно захлебывалась. Остервенелые степные воины уже не могли добраться до русских штыков. Они вязли в трупах, спотыкались о тела своих же соплеменников, лежащих друг на друге в три-четыре слоя, падали на них, и тут же получали пулю или удар штыком сверху. Штурм тонул в собственной крови.

Именно эта чудовищная баррикада из человеческого мяса, намертво сковавшая атаку противника, позволила русским солдатам сделать еще один, спасительный залп. Потом еще один… И еще.

А затем татары, издав глухой, отчаянный вой, отхлынули. Как кровавая волна, разбившаяся о гранитный утес, они покатились назад, оставляя на склонах тысячи своих убитых и умирающих.

Над полем боя повисла тяжелая, звенящая в ушах тишина, прерываемая лишь стонами раненых. Генерал Вейсбах тяжело оперся о парапет и посмотрел на то, что еще утром представляло собой систему оборонительных сооружений Бахмута. Эту хлипкую крепостцу строил не военный инженер. Ее спешно возводил оказавшийся здесь рудознатец, геолог и изыскатель Краснов. Человек сугубо штатский, но, как оказалось, грамотный во многом: когда пришли первые донесения о движении степной орды, именно он расставил фашины и велел копать глубокие рвы.

Но теперь все эти рвы, все ретраншементы и волчьи ямы до краев были устланы телами. Вейсбах, старый служака, прошедший не одну кампанию на своем веку и славно рубившийся под самой Полтавой, вдруг поймал себя на леденящей мысли: такого первобытного ужаса и такого ожесточенного, самоубийственного сопротивления он еще не видел. Полтава была триумфом линейной тактики. Здесь же была чистая, незамутненная бойня.

Ветра не было. Раскаленный воздух стоял неподвижно, и генерал вдруг начал принюхиваться. Запах пороховой гари, железа, вспоротых кишок и человеческих испражнений был ему отлично знаком. Любое поле боя пахло именно так. Но сейчас к этой тошнотворной смеси примешивалось нечто иное. Что-то тонкое, гнилостное, от чего по спине пробегал могильный холодок.

— Так пахнет сама Смерть, — прошептал он по-немецки, уловив в воздухе это зловещее, метафизическое присутствие, которого никогда раньше не ощущал даже после самых жестоких баталий.

Генерал с силой мотнул головой, прогоняя дурной морок. Расслабляться не было причин. Враг лишь отступил, чтобы перевести дух. Нужно было завершать начатое.

— Потери, господин Шидловский! — Вейсбах обернулся. В этот раз он не приказал, а скорее глухо попросил есаула сообщить дурные вести.

— Больше полутора тысяч полегло, ваше превосходительство. У нас на ногах осталось всего шестьсот человек, — замогильным, сорванным голосом ответил Шидловский. Лицо молодого казака напоминало серую маску из пепла и засохшей крови.

Генерал опустил глаза. Ему вдруг стало нестерпимо стыдно. Стыдно за то, что из этих уцелевших шестисот бойцов ровно сотня — это его личная охрана. Тяжелые кирасиры, закованные в броню, которые так ни разу и не вступили в бой. Всю эту дьявольскую пляску они протомились в седлах за укрытиями. Да, оправдание было железным: тяжелой кавалерии в узких окопах просто негде было развернуться, там они стали бы легкой мишенью для татарских стрел, а не хищниками. И всё же это жгло офицерскую совесть.

— Пушки заклепать и сломать лафеты! Порох разобрать всем — брать столько, сколько смогут унести в седельных сумках. Свинец — туда же! Еды взять на два дня пути, в крайнем случае на три, но лучше выкиньте сухари и забейте сумки порохом! И все заминировать. Пусть кто-то… добровольно… но останется и зажжет веревку, взрывая все и всех, — отдавая этот приказ, генерал Вейсбах внутренне ломался.

Он еще никогда в жизни не отступал. Он никогда не сдавал доверенных ему городов и фортеций. Да, Бахмут было смешно называть настоящей крепостью — так, наскоро сколоченный укрепрайон без высоких каменных стен, бастионов и нормальных батардо. Но для генерала это всё равно означало одно: сдача позиций.

Уже очень скоро все те, кто мог держаться в седле, были верхом. Тяжелораненых, кого еще был шанс довезти живыми, плотно уложили в скрипучие телеги, запрягая в каждую сразу по два коня.

И вся эта израненная, оборванная, но не сломленная кавалькада, не дожидаясь начала официальных переговоров, с грохотом вылетела из разбитых ворот Бахмута, устремляясь на север, к Изюму. Пять татарских парламентеров, с белыми бунчуками неспешно ехавших к крепости от ставки хана, в шоке остановили коней. Они провожали взглядами прорывающуюся русскую колонну, то и дело растерянно оборачиваясь в сторону своего лагеря.

А в лагере крымский хан Менгли II Гирей, увидев в подзорную трубу уходящих русских, побагровел от ярости. Он вскочил, собираясь отдать приказ бросить всю легкую конницу в погоню, догнать, вырезать до последнего человека за то унижение, что они здесь испытали!

— Прошу тебя, брат, не надо… — раздался сзади хриплый голос.

Раненый в плечо, с наспех наложенными на переломанную ногу лубками, на носилках полулежал калга Селямет — второе лицо в государстве, главнокомандующий татарским войском. Он посмотрел на хана снизу-вверх не просто серьезно, но с мрачным вызовом.