Крымский излом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Грязные, оборванные, оглохшие от канонады, они держались на одном упрямстве. Суровая математика войны выносила свой приговор: даже если за свою жизнь один русский солдат, прежде чем упасть, забирал на штыке три жизни татарских, этот размен был фатально не в пользу защитников. Людей просто не оставалось. Но и крымские силы стачивались. И будь защитников хоть ненамного, но больше нынешнего… Можно было уверено держать оборону.

Вейсбах тяжелым шагом приблизился к первой линии обороны — разбитым земляным ретрашментам. Эту траншею только вчера удалось отбить у татар в штыковой контратаке, ликвидировав единственный пока успех ханского войска. Земля здесь была буквально пропитана кровью и устлана телами.

Знает ли крымский хан Менгли II Гирей, сколько его людей сложили головы в той мясорубке? Вейсбах мог только догадываться, а хан не хотел слушать цифры, он хотел быстрее разобрать все русские укрепления и ворваться на просторы, разоряя множество деревень и сел.

Русские потери тоже были чудовищны. И гибли солдаты не столько в самом бою, сколько гнили заживо в переполненных лазаретах. Татарские стрелы, измазанные в грязи, не обладали останавливающей силой тяжелых свинцовых пуль, но ранили они массово. Любая царапина в этой жаре оборачивалась горячкой и гангреной. И в этом была зловещая сила древнего оружия.

— Вжи-и-и-у!

Смертоносный свист стрелы разрезал воздух прямо над треуголкой генерала. В ту же секунду перед Вейсбахом вырос рослый адъютант, с глухим стуком перекрывая его тяжелым дощатым щитом — таких тут наскоро сколотили сотни для защиты от навесных залпов.

— Weg mit diesem Holz! Уберите эту деревяшку, мне не видно диспозицию! — рявкнул генерал, отпихивая щит, теряясь в том на каком языке ему говорить.

А это верный признак того, что генерал начал теряться. Это был не очередной приступ, это начинался такой накат, который решит исход сражения за Бахмут.

Глава 3

Слобожанщина. Изюм

18 мая 1725 года

Похоже, с деньгами я все-таки переборщил. Триста тысяч рублей золотом и серебром, выделенные из казны для найма гайдуков, оказались суммой поистине астрономической. Весть о щедрости русского царя разнеслась по Дикому полю со скоростью степного пожара, так что под мои знамена пришли воевать и стар, и млад.

А уж обещание, в случае чего, немного подсобить с оружием — хотя бы самую худую, ржавую сабельку или пищаль выдать бедолаге, решившему подзаработать копейку на государевой службе, — и вовсе привлекло в наш лагерь невероятно огромную массу людей. Беглые крестьяне, разорившиеся шляхтичи, лихие казаки и откровенные авантюристы всех мастей стекались к нам тысячами.

Глядя на эти пестрые, шумные таборы, мне даже стало весьма любопытно: откуда и почему здесь, на юго-восточных рубежах Речи Посполитой, проживает такое невероятное количество людей? Почему с нашей стороны куда как меньше народа? Разве же татары только нас щипают своими набегами? Или по большей степени нас?

Сперва эта человеческая река казалась неисчерпаемой. Впрочем, поразмыслив, я понял, что это всё же было субъективное впечатление. Да, там проживало не так чтобы сильно мало подданных польского короля, но уж точно куда меньше, чем первоначально нарисовала моя разыгравшаяся фантазия. Просто звонкая монета вытянула их всех из лесов и хуторов в одно место.

Вспомнились из истории и восстания гайдуков, этих бедных казаков, или даже скорее крестьян. Попили они кровушки и у польских властей и даже у тех самых казаков.

— Почему они живут там, а не у нас? — тихо, сквозь зубы произнес я вслух свои мысли, глядя на колышущееся море походных шатров в долине.

Ехавший чуть позади командующий Южной армией резко подобрался. Зазвенели удила сдерживаемого коня.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но я не расслышал приказа! — громко и четко, с военной выправкой отрапортовал генерал-лейтенант Афанасий Матюшкин.

Я слегка повернул голову, бросив на старого вояку спокойный взгляд.

— Извольте успокоиться, генерал. Если я буду отдавать вам приказ, то он прозвучит настолько ясно и громко, чтобы услышали вы его наверняка и без переспрашиваний, — ровным тоном ответил я.

Матюшкин почтительно склонил голову, отступая на полкорпуса лошади назад. Свита держала дистанцию, понимая, что государь изволит пребывать в задумчивости.

А мне просто был необходим этот воздух. Я физически не мог долгое время сидеть взаперти в душном походном шатре. Тем более что, даже при безупречной организации постоянных докладов от курьеров, реальной управленческой работы в день набиралось от силы на полтора часа.

Остальное время сжирала убийственная рутина. Еще три или четыре часа кряду я, меряя шагами ковры, надиктовывал писарям различные прогрессивные законопроекты, черновики будущих реформ и, откровенно говоря, даже художественную литературу — по памяти вытаскивая из прошлой жизни сюжеты, чтобы хоть как-то расшевелить местное просвещение.

Но, как оказалось, без того, чтобы вечером пообедать с семьей или просто навестить Наташу, мою младшую дочь, мне становилось невыносимо, тоскливо грустно. Ностальгия по домашнему теплу грызла изнутри. Или военные походы — это не мое? Может и не нужен я здесь? Нет, будет еще какая война, без особой надобности, бегать не буду.

Но есть правило в России: если императору грустно, то начинает грустить и лихорадить вся Империя. Придворные из кожи вон лезли, стараясь сделать так, чтобы государева хандра испарилась. Но устраивать дикие многодневные пьянки, карликовые потехи и массовые пиршества прямо во время военного похода, как это с удовольствием делал мой предшественник в этом теле, я уж точно не собирался.

Оставалась, как развлечение, верховая прогулка. Тем более, места здесь открывались поразительные, невероятно красивые. Несколько необычные для глаза коренного жителя лесной полосы России, они завораживали своей бескрайностью. Порой я ловил себя на том, что просто не могу оторвать взора, рассматривая эти необъятные просторы.

Здесь всё решала панорамная перспектива. За одним пластом доступного зрения плавно, словно океанские волны, вырастал другой. Бескрайняя степь, лишь изредка изламываемая небольшими зелеными перелесками и оврагами, создавала потрясающий контраст света и тени. Красота этого края была дикой, первозданной, и то, что она так властно привлекала меня, было вполне объяснимо. Здесь пахло свободой. И богатством.

Я натянул поводья, останавливая своего скакуна. Свита тотчас замерла за спиной. Я перекинул ногу через седло и слез с коня. Сделал это достаточно бодро и ловко — уж точно не хуже, чем это получилось бы у истинного хозяина этого молодого тела. Болезнь отступила. Да, мочеиспускание порой доставляло неприятные ощущения, но терпимо в целом.

Мои сапоги мягко утонули в густой, высокой траве, пахнущей полынью и нагретым на солнце чабрецом. Я прошел пару шагов, опустился на одно колено прямо в эту зеленую пену. Достал из ножен на поясе охотничий кинжал и с силой вонзил широкое лезвие в дерн, подрезая пласт земли. Вывернув ком, я отложил нож, зачерпнул землю двумя руками и поднес к лицу.