Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Отец мой заслуг не имел, отмечаемых грамотой царской — алою писаницей. История звездных фигур и звездных расчетов для календаря так близка ведь к разным гаданьям, заклятьям и прочему! Понятно, что с людьми такими лишь забавляется владыка-государь, содержит их он как актеров и веселых дев; они в презрении даже у самых пошлых. И если б я, допустим, был казнен по повелению суда, то было б это все равно, как если б девять из быков лишились только волоска. Какая разница была бы с муравьем? И люди будут несогласны поставить в ряд меня с умершими за правду и скажут лишь: ума, как видно, было мало, а преступленье велико; он не умел себя от бед избавить, пришлось, как видно, умереть! Тогда в чем дело? — меня спросят. Скажу: до этого меня лишь довело все то, что в жизни сам я посадил и сам же вырастил себе.

Как знают все, одну лишь смерть имеет каждый человек, но смерть бывает тяжелей, чем великан-гора *Тайшань; она бывает и легка, ну, как гусиное перо. Вся разница лишь в направленьи всех действий наших иль других. Самое высшее — предков своих не позорить. Следом за ним — и тело свое не позорить. Далее будет — разум, лицо не позорить. Далее будет — речей, наставлений своих не позорить. Далее будет — согнувшись всем телом, позор свой терпеть. Далее будет — *в другую одежду одетым позор свой терпеть. Далее будет — в колодке, на замке, с веревкой быть битым палками и так позор терпеть. Далее будет — как обреют все волосы прочь, продернут железные кандалы, в виде подобном терпеть свой позор. Далее будет — с разрушенным кожным покровом, с отрубленными конечностями принять и терпеть свой позор. Но последним и низшим считаю *смердящую казнь — то верх всякой казни! Нам книги говорят, что «казнь не поднимается наверх, к высоким государственным людям». Этим хотели сказать, что тот, кто служит государю, к своим достоинству и чести не может не быть всегда настороже.

Лютый тигр живет в *глубочайших горах, его сотни зверей трепещут, боятся. Когда ж он в тенетах и в клетке сидит, то виляет хвостом и просит еды. Вот как величие, накопленное раньше, обрушивается постепенно ни во что! Поэтому бывает так, что муж ученый и служилый, коль на земле ему тюрьму рисуют, войти туда не смеет ни за что, по положению вещей. Ему стругают деревяшку, которой придадут подобье палача, но он и ей не отвечает, и с ней не будет говорить. Он утверждается в своих предначертаньях на этих явственных примерах очевидных. И вот, я, представьте, сижу со связанными руками, ногами, с колодкой, веревкой на шее и с голою кожей, ничем не прикрытый; палками бьют меня, прутьями хлещут; я заперт средь стен, что повсюду вокруг. В такие времена я вижу лишь сторожей нашей тюрьмы и сейчас же бью об пол своей головою, а только завижу солдата тюрьмы, то сердце трепещет, дыханье спирает. Так что же происходит здесь? Здесь дело такое, что снижено вот как в накопленной мощи влияние силы! И если я все же в таком положеньи намерен говорить о тех, кто, мол, еще «не опозорен», то эти слова произнес я с лицом, насильственно твердым, и только. Их стоит ли, право, во мне уважать?

По этому же поводу скажу еще я вот что: *Западный князь был князь, но был заперт в темницу *Юли. *Ли Сы был министр, подвергнут был всем он сразу *пяти мученьям. *Хуайиньский был князь, но терпел от колодок он в Чэнь. *Пэн Юе и *Чжан Ао, лицом повернувшись на юг, величали себя без родни и без ровни, были связаны, сели в тюрьму, искупая свое преступленье. *Цзян Хоу убил всю Люеву клику и властью своей помрачил *пятерых тех древних сатрапов; был засажен, в тюрьму и просил там о казни. *Вэй Ци был большой генерал, одели его в кумачовую рвань, три колодки продели ему с замком. *Цзи Бу был яремным рабом и служил у семейства Чжу. *Гуань Фу был позором покрыт *в чужом помещении долго. Все эти люди лично достигли титулов князя, маркиза, военного начальника или министра. Их слава была слышна в государствах соседей. Когда же вина подошла к ним и сети закона настигли, они не сумели к себе притянуть свой конец, с собою управиться лично: остались все жить в грязи и пыли. Так, значит, и древность, и нынешний день — по сути одно. Куда же девалось, скажите, тогда все то, в чем они себя не покрыли позором? И если, исходя из этого, сказать, то храбрость или трусость есть лишь положенье дел; а силен ты иль слаб — одна фигура только. Все это очевидно всем, и стоит ли такому дивоваться? Да, если не мог человек вовремя сам судьбу порешить без всякой веревки и *туши тюрьмы, немного лишь стоит промедлить ему и немного лишь заколебаться, как он уже под палкой и плетью лежит… И вдруг он захочет тогда, в тот момент, призвать свою честь: не будет ли это, пожалуй, скажу отдаленно, наивно? Мотивы тех древних людей, что считали важнейшим вопрос о приложеньи наказаний к большому государственному мужу, все здесь они лежат.

И вот еще: в человеческом чувстве иного ведь нет, как жажда пожить и ненависть к смерти, как помнить всегда об отце и о матери, нежно взирать на жену и детей. Но вот когда дело о чести идет и о зове рассудка, то это не так: здесь бывает, что выхода нет человеку.

Мне не везло. Я рано потерял отца и мать, и не было родни ближайшей, братьев у меня: я одиноко жил, был круглым сиротой. О, Шао-цин! Вы сами видели, как относился я к жене своей и детям! Еще скажу: ведь даже и храбрец не обязательно умрет за дело чести, и трус о долге помышляет. Где место для того, чтобы махнуть рукой и далее себя не подбодрять? Хоть я и трус, и слаб, я все хочу хоть кое-как, да жить, но тоже знаю хорошо, где грань лежит меж тем, что нужно принимать и что бросать. Так почему же я дошел до униженья так утопить себя в оковах, путах каземата! Заметьте также, что *цзанхо или *бице, раб он, раба она, — что и они умели вызвать смерть. Тем паче, я, при всей своей безвыходности, мог бы! Но что заставило меня терпеть так тайно и упрямо, живя буквально кое-как, таясь во мраке и навозе, без всяких слов и возражений? А вот: меня берет досада, огорченье, что есть еще в душе, чего она еще исчерпать не могла, что я вот так уйду из жизни прочь в убогом, жалком униженье, и свет моего слова на письме не явится позднейшим поколениям!

И в древности уже так было, что людей богатых, знатных и вельможных, которых имя стерлось и исчезло, их всех не счесть и не упомнить. А значатся в истории людей лишь необычные, из ряда вон таланты. И, в самом деле, ведь *Вэнь-ван, князь Просвещенный Чжоу, сидел в тюрьме и там развил свой комментарий к *«Чжоу И» иль чжоуской редакции «Метаморфоз». *Чжун-ни попал в опасный для него момент и написал тогда *«Чуньцю» (иль свою «Летопись времен»), *Цюй Юань был изгнан и бежал, и после этого он произвел поэму о том *«Как в беду он впал». *Цзо Цю очей свет потерял — и вот он произвел «Гоюй», иль «Речи мудрецов о разных государствах». *Мыслитель Сунь, когда ему князь ноги отрубил, свои «Военные законы» написал и стройно изложил их в книге. *Бу-вэй был сослан в Шу, а в мире распространены «Заметки Люя обо всем». *Хань Фэй сидел в тюрьме у *Цинь — и вот «Как трудно поучать» и «Одинокая досада» явились также в свет. И *«Ши» — классический канон стихов и од в трехстах главах был создан вообще людьми ума и мудрости сверхчеловеческой, особой, когда они бывали в горестном порыве! Все эти люди были переполнены склубившимся в них чувством, но не могли в жизнь провести ту правду, что в их душе жила. Поэтому они нам исповедали прошедшие дела и мысль о будущих людях. Так вот и Цзо Цю был без глаз, а Суню отрубили ноги: служить уж больше не могли, ушли от дел и углубились в книги и сужденья, и построенье планов, схем, программ, чтоб в этом всем дать выход своим чувствам, обиде, злобе и тоске. Они мечтали лишь о том, чтоб обнаружиться пред миром в пустой и отвлеченной букве, лишенной важности и силы. И я, покорнейший слуга ваш, Шао-цин, себе я позволяю тоже, хотя я и никчемный человек, в словах бездарных, неумелых вниманию других себя представить. Я как тенетами весь мир Китая обнял со всеми старинными сказаниями, подверг суждению, набросал историю всех дел, связал с началами концы, вникая в суть вещей и дел, которые то завершались, то разрушались, то процветали, то упадали, и в верх веков считал от *Сюань Юаня, и *вниз дошел до нынешнего года. Составил десять я таблиц, двенадцать основных анналов; трактатов, обозрений — восемь, наследственных родов-фамилий — тридцать, отдельных монографий — семьдесят, а итого сто тридцать в общем глав. И у меня желанье есть: на этом протяженьи исследовать все то, что среди неба и земли, проникнуть в сущность перемен, имевших место как сейчас, так и в дни древности далекой. Дать речь отдельного совсем авторитета… Не кончил я еще черновика, как вдруг беда случилась эта. Мне стало жаль, что я не кончил дела, и вот я претерпел ужаснейшую кару, ничем не выражая недовольства. И я действительно закончил эту книгу, и *сохранил ее в горе́ известной нашей. Ее читал я настоящим людям, но и распространял средь городских, столичных. И если так, то, значит, я плачу свой долг за прежний срам, и если б даже я десятки тысяч раз бывал казнен, я разве стал бы каяться, жалеть? Но, впрочем, это все поведать можно разве тем, кто мудр, умен. А обывателям, толпе об этом говорить я б затруднился, право. Да, кроме этого, в ярме жить нелегко, а подлые слои людей всегда клевещут, осуждают. Я сам накликал на себя несчастье это языком, и высмеян тягчайше я односельчанами своими. Я этим делом замарал и осрамил покойного отца. Скажите же, с каким лицом я опять поднимусь на старую могилу отца и матери моих? Пусть тянутся еще веков хоть сотни, но грязь и гадость эта, смрад непревзойденными останутся всегда. Вот почему вся внутренность моя раз девять в день перевернется. Когда сижу я у себя, я в забытьи каком-то отдаленном, как будто что-то потерял. Когда ж за двери выхожу, то сам, куда иду, не знаю. Когда я вспоминаю о позоре, пот на спине сейчас же выступает, одежда вся моя сыреет. Теперь я только и всего, что надзиратель за гаремом. Так неужели мне себя увлечь куда-нибудь поглубже вдаль и спрятаться средь гор в пещеру? Поэтому я временно иду вслед за толпой, с которой вместе я всплываю иль ныряю, и вместе с миром всем то вверх иду, то вниз, чтоб заблужденья мира разделять.

А вы, Шао-цин, теперь рекомендуете мне выдвигать достойнейших людей и представлять ученых ко двору. Уж не ошиблись ли вы в помысле моем и не прошли ль мимо души? Ведь даже если бы хотел я сам себя весьма отшлифовать и всячески словесно приукрасить, не будет пользы для людей: мне все равно ведь не поверят, и будет только лишь предлог нарваться снова на конфуз. Все дело в том, что смерти день придет, и только лишь тогда, кто прав, кто виноват, определится ясно. В письме я не умел все изложить, что на уме. Позвольте кратким быть и вам письмо мое представить, убогое и грубое такое. С усердием, с поклоном, и повторным.

ПРЕДИСЛОВИЕ ГРАФА ВЕЛИКОГО АСТРОЛОГА К СВОЕЙ ИСТОРИИ КИТАЯ

*Граф великий астролог так говорит: «У отца, предшественника моего, было сказано вот как: «С тех пор как умер *Чжоу-гун, граф Чжоу, прошло пять сотен лет, и в мире появился *Кунцзы, философ из рода Кун. По смерти Куна и до нас прошло еще пять сотен лет. Было бы еще уменье продолжить преславный век, дать верный тон традиции *«Метаморфоз», продолжить книгу «Весен — Осеней», все основать на том, что мы найдем в каноне од, в каноне также эпопей, в каноне величавых ритуалов, в каноне музыки старинной — вот чего я хотел бы, вот чего я хотел бы!» Я, маленький какой-то человек, *решусь ли я все это уступить?» Верховный вельможа *Ху Суй спросил меня так: «Когда-то давно философ наш Кун, по какому составил он поводу хронику «Весен и Осеней»?» А я, великий граф астролог, отвечал: «Я слышал, что *Дун, известный ученый, об этом так говорил: «Чжоуский путь государственный стал слабнуть, шататься, валиться. Конфуций был в *Лу судьей уголовным; удельные князья его губили, вельможи Лу ему мешали… И Кунцзы знал, что слова его здесь исполняться не будут, что путь его правды, в людях не пройдет. И он сказал о том, что правильно, что нет на протяжении двухсот сорока двух лет, и стал мерилом всех суждений для всей страны под нашим небом. Он *Сына неба порицал, он отстранял князей удельных, карал и государственных вельмож — все это для того, чтобы продвинуть в жизнь деянье настоящего царя, и только». Конфуций говорил: «Я это хочу изложить в сквозном, пустом как бы слове, но это не будет так же значительно, ясно, как зримое в самих делах, в поступках людей». Действительно, канон *«Чуньцю» (иль «Весны-Осени годов») на первом месте ставит — осветить путь истинных трех древних государей, а на втором — судить историю людей и действий их; указал он на то, что ему неприемлемо и одиозно; объяснил, где лежит правота и неправда; утвердил нерешительных, шатких и слабых. Он сказал хорошо про того, кто хорош; он дурным называл то, что дурно и есть; он достойных достойными звал, подлецами негодных клеймил; сохранил пропадавшие царства; продолжал порой прерывавшийся род; поправлял, помогал, вызволял из распада. Вот величайшие начала пути сверхцарственных особ. И *«Перемены» ясно излагают и небо, и землю, и тьму, и сиянье, и четыре времени года, и *пять элементов стихий. Поэтому все превосходство канона заметней всего в переменах. «Ли», канон поведенья ученых людей, наметил порядок меж всеми людьми, поэтому все превосходство его заключается в их поведеньи. «Шу», канон эпопей, отмечает деянья прежних былых государей; и поэтому все превосходство его заметней всего в управленьи, в правительстве царском. «Ши», канон древних од, называет нам горы и реки, пади, ручьи, птиц и зверей, деревья и травы, самок, самцов, мужчин или женщин. Поэтому все превосходство канона заметней всего в быте, жизни людей. «Юе», музыкальный канон, установлен для «лэ», удовольствия слуха людей. Поэтому все превосходство канона заметней всего в гармонии общей. Канон же «Чуньцю», «Весен и Осеней», правде с неправдой границу кладет. Поэтому все превосходство канона — в искусстве править людьми. Вот почему канон поведенья ученых людей имеет своим назначеньем порядок ввести средь людей; канон музыкальный — он создан, чтоб вызвать гармонию в жизни; канон эпопей — чтоб руководиться ими в наших делах; канон древних од — чтоб простор сообщить нашей мысли; канон перемен — чтобы нам говорить о всеобщем влияньи метаморфоз; канон же «Чуньцю» — чтобы нам говорить всегда о чести и правде. В упразднении смутных времен, в направленьи обратном их всех к прямому началу — нет ближе к задаче такой, чем «Чуньцю». «Чуньцю» в своем тексте знаков имеет много десятков тысяч, а тем и сюжетов — несколько тысяч. И рассеянье и вновь собиранье людей и природы находятся полностью также в «Чуньцю». В каноне этом «Весен — Осеней» цареубийств всего там тридцать шесть; погибших государств — пятьдесят два; а случаев, когда царьки бегут, не могут охранять своих богов земли и государства, нельзя и счетом одолеть. Когда же всмотришься в причины этих дел, то видишь: все они основу потеряли. Поэтому *«И» говорит: «Ошибся ты в доле хоть самомалейшей, разница будет в тысячу верст». И потому надо сказать, что когда убивает подданный князя и сын убивает отца своего, то этому будут причины совсем не в одном каком-нибудь утре иль вечере только. Их медленное накапливанье — дело, давно уже начавшееся. И вот почему тем, кто царством владеет, нельзя не познать «Чуньцю». Ведь вот пред тобою стоит клеветник, а ты его не замечаешь. Сзади тебя разбойник стоит, а ты о нем и не знаешь. И те, кто у высших на службе, не могут не знать «Чуньцю». Ведь когда они свято блюдут свое честное, правое дело, не узнают они, в чем его правота; а когда им случится столкнуться с делами порядка иного, мятежной эпохи смут, то они не поймут, какой будет временный выход. И если у людей их государь или отец не вникнет в основную мысль «Чуньцю», то им придется лишь прослыть родоначальниками зла. А всякий сын или слуга и подданный монарха своего, коль он не вникнет в основную мысль «Чуньцю», то он наверно попадет под казнь за то, что трон украл, злодейски умертвил отца, известен будет всем, как уголовный смертник он. По существу, все эти господа считают, что творят добро, но *по незнанью своему идей «Чуньцю» подвергнутся пустому только слову и не посмеют отказаться от вины. Теперь все те, кто не вникает в истины, которых ритуал-канон и человеческая честь исполнены в себе, дойдут и до того, что государь себя не будет уж вести как государь, а подданный его слуга — как подданный слуга. Отец не будет сам отцом, а сын — вести себя как сын. Но если государь ведет себя не так, как государь, то будет бунт; и если подданный слуга ведет себя не как слуга, его казнят; и ежели отец уж не отец, то он беспутный человек; а сын, который уж не сын, он непочтительный наглец. Вот эти все четыре поведенья являются огромнейшим проступком средь всех других в стране Китая. Тогда «Чуньцю» присваивает им название огромного проступка пред всей страной под небом нашим, и это люди принимают, не смея от названья отказаться. Вот почему «Чуньцю» есть величайший патриарх уставного и лучшего средь мира поведенья и честного сознания людей. И то сказать, уставный ритуал наш «Ли» нам запрещает уж тогда, когда ничто еще не совершилось, а наш закон на нас распространяется тогда, когда предосудительное дело уже свое имело место. Легко нам наблюдать, как применяется закон, но то, в чем заключается запрет в каноне «Ли», нам, в общем, трудно это знать.

Ху Суй теперь мне говорит: «В дни, когда жил Конфуций, над ним просветленного не было ведь государя, а внизу он не мог себе должность найти по душе. Поэтому он сочинил «Чуньцю», на века свесил нам сквозные лишь слова, чтоб ими разрубить всю суть уставных максим — «ли» и чести человека — «и». Он этим на себя взял роль закона, который исходил бы от царя, единственно приемлемого честью. Теперь же вы, почтенный господин, вы над собой имеете судьбой вам данного пресветлого владыку, и вы под ним служебное свое храните положенье. Все массы дел пришли в свое наличье, и в строгом все они сейчас порядке. И, таким образом, все то, что вы, почтенный господин, здесь обсуждаете сейчас, имеет, собственно, в виду что именно такое выяснять?» А граф великий астролог сказал ему вот так: «Да! Да! Ан нет, совсем не так! Я слышал слова старинных людей, что жили до нас. *Фу Си, император, был высший пример простоты величавой и толщи добра. Он сочинил «Перемены» *восемь гуа-триграмм. Великолепие царей двух — *Яо, Шуня — великая история в каноне «Шу» в себе запечатлела, и ритуал-канон и также музыкальный возникли тоже вокруг них. Возвышенные качества царей и *Тан и У тот автор «Ши», иль древних од-канцон, воспел в стихах. И вот «Чуньцю» рекомендует нам хорошее, добро, худое ж презирает и казнит. «Чуньцю» выставляет на вид добродетельный облик *трех династий, поддерживает собой дом Чжоу, не ограничивая себя лишь тем, чтоб посмеяться и уколоть». С тех пор, как Хань поднялась, и до нас, когда пресветлый Сын небес от них имел *счастливый знак, установил алтарь земле и небу, реформе подчинил наш старый календарь, в котором изменил начало года, переменил окраски у одежд и получил небесную свою инвеституру от предков, духов чистых, величавых, благодать от него растекается всюду струей необъятной. Заморские чуждые нам инородцы с двойными толмачами к нам стучатся в дверь границы и просят разрешенье дать им явиться ко двору с представленною данью, и счетом нам таких не одолеть. Чиновники и слуги при дворе на сотнях разных должностей со всем усердием своим твердят, поют про совершеннейшие доблести царя; а им ведь ни за что не выразить пред всеми то, что им хотелось бы в душе воспеть до самого конца. Еще я скажу: когда есть ученый, достойный, талантливый, но остается вне службы, то это позор для держащих в своих руках государство. А если государь-владыка с пресветлой доблестью, сверхмудростью на троне, а добродетели его не прославляются повсюду, то это преступленье предержащих. А я, бывало, сам такую должность занимал, и я, бывало, упускал и не писал о светлой и сверхмудрой сверхдобродетели царя. И я, бывало, уничтожал дела заслуженнейших сановников, князей наследственных и земельных, достойных, лучших из всех вельмож, уничтожая их тем, что речи о них не вел я и не писал. Я на землю ронял слова, изреченья моего предка. Нет больших на свете, чем эти, проступков. И то, что я теперь считаю повествованьем о былом, — лишь редактура и исправленье преданий старых о людях прежних и их родах, совсем не то, что называется каким-то авторским сочинением. А вы, мой государь почтенный, сравнили вдруг меня с «Чуньцю»! Ошибка! Да, ошибка это! И вот обдумал я, привел в порядок все, что написал, и это заняло семь лет — как вдруг великий астролог и граф подвергся злополучью за *Ли Лина, был заперт в темную дыру, сидел весь связанный, в оковах. И вот я в горе и печали вздохнул и так себе сказал; «Да, это моя вина! Да, это моя вина! Тело мое изуродовано, и к службе я больше не годен». Ушел я от службы тогда и, глубоко раздумав, сказал себе так: «Припомним, что все, кто скрытно печалились в наших великих канонах, и в «Ши» — песнопениях, и в «Шу» — эпопеях, стремились они лишь к тому, чтоб дать выход, согласный их мыслям, мечтам. Было время, когда *Западный князь, Си-бо, был засажен в темницу *Юли, он там написал объяснения свои к книге Чжоуских «Метаморфоз». Конфуций однажды попал в затрудненье меж Чэньским уделом и Цай, он составил тогда «Чуньцю» иль «Весны и Осени неких годов». Поэт Цюй Юань был прогнан от князя прочь и сочинил он «Как я впадал в беду». Цзо Цю потерял свет очей, и тогда появились «Речи различных царств». Суню, мыслителю, ноги совсем отрубили, и он написал свое рассужденье о способах разных веденья войны. Бу-вэй был сослан в Шу, и в мире нашем распространились «Заметки Люя о всем, что было». Хань Фэй сидел в тюрьме у Цинь — и вот «Как трудно говорить» и «Одинокая досада». Канон стихов «Ши» с тремястами глав составлен был людьми ума и высшей мудрости человеческой — все под влиянием взрыва чувств, досады, злобы, негодованья. Все эти люди в душе имели скопленье чувства и грустных дум о том, что им не удавалось свой путь продвинуть пред людьми. Поэтому они нам говорят о днях былых и думают о тех, что будут впредь еще».

И вот я кончил тем, что изложил от *Тао, танского царя, и далее, до *линевых времен. Начинаю с *Желтого царя.

ОТДЕЛЬНОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ О СКОЛЬЗКИХ ГОВОРУНАХ

Конфуций говорит: «Шесть знаний для правительственного дела — одно. Устав поведенья ученых — он создан, чтоб дать распорядок людям. Канон музыкальный и древний — он создан, чтоб вызвать гармонию в жизнь их. Писанья античных времен — они для того, чтобы дать руководство в делах. Кантаты, стихи и гимны — они созданы лишь для того, чтобы мыслям дать жизнь. Канон мировых перемен — он создан, чтобы осмыслить изменения в законах жизни. Канон «Весен — Осеней» создан, чтоб нам говорить о чести нашей и долге». *Граф величайший астролог тут скажет так: «Путь неба велик и велик, и разве же он не громаден? В простых разговорах, в совсем незначительных фразах ведь встретиться может такое, что разрешит и сложную задачу. Некто Чуньюй Кунь был зятем в доме циского князя. Ростом он был неполных семь *чи. Был скользкий говорун и часто ввязывался в спор. Его неоднократно отправляли послом к разным удельным князьям, и он никогда не давал в обиду и не срамил своего доверителя. В уделе Ци, в правленье князя Вэй (Величественного), сам князь любил говорить скрыто, намеками. Имел пристрастие пить целыми ночами в блудных оргиях. Погряз в них совершенно, делами государства не интересовался, а все правление отдал в руки министров и вельмож. Все должности пришли в полный беспорядок. Соседи князя начали со всех сторон отнимать землю, и, значит, опасность и гибель государства были уделом утра или вечера. Никто из стоящих у трона налево и направо не смел выступить с возражением и протестом. А Чуньюй Кунь стал с князем говорить по этому поводу намеками, вот так: «В нашем царстве есть большая птица. Сидит она на княжеском дворе. Три года уже как не летает, да и не поет. Вы, князь, знаете, что это за птица?» Князь отвечал: «Эта птица коль не летает, так не летает, а раз взлетит, так прямо в небеса. Не поет, так не поет — и все, а запоет, так всех вас изумит». И вслед за тем он тут же принял губернаторов и начальников уездов, сразу семьдесят два человека, наградил одного и казнил одного. Кликнул клич по войскам и вывел их в поле. Князья-соседи, взбудоражившись и встревожившись, сразу вернули захваченные в Ци земли. Князь действовал грозно тридцать шесть лет. О нем шла речь в *«Наследственных родах» под именем Тянь Ваня. В восьмом году царствования Величественного князя удел *Чу двинул против Ци большую рать. Циский князь отправлял Чуньюй Куня в *Чжао просить помощи войском. Предложил в подарок сто *цзиней золота и четырнадцать упряжек. Чуньюй Кунь поднял лицо к небу, громко расхохотался, да так, что развязались шнуры у шапки. Князь спросил: «Государь мой, мало, что ли, по-вашему?» Кунь отвечал: «Помилуйте, смею ли я?» А князь ему: «У вас, как, есть что сказать по поводу вашего смеха?» Кунь отвечал: «Вот видите, сегодня иду это я с востока сюда и вижу: сидит у дороги человек и молится об урожае, причем в руке у него свиное корыто и чарка с вином, и молится он так:

И я видел, что держит он в руке убогое, а желает многого. Поэтому я и смеюсь». Тогда циский князь Вэй прибавил желтого золота тысячу слитков, белых яшмовых колец десять пар, конных упряжек сто четверок. Кунь откланялся и ушел. Пришел в Чжао. Чжаоский князь дал ему десять десятков тысяч отборных солдат и тысячу конных колесниц. Когда чуский князь об этом узнал, он ночью увел войска. Князь Вэй был очень этому рад. Поставил вина в дальнем дворце, позвал Куня, пожаловал его вином, спросил его так: «Государь мой, вы сколько можете выпить, чтоб захмелеть?» Отвечал: «Ваш всепокорнейший слуга выпьет меру — и пьян, выпьет десять — и пьян тоже». Князь сказал: «Государь мой выпьет меру — пьян, как может выпить он десять мер? Нельзя ль послушать, в чем резон?» Кунь сказал: «Вот жалуют меня вином пред вами, о великий государь. Министр ваш стоит со мною рядом, придворный камергер стоит там где-то сзади. Кунь опасается, боится и, распростершись на полу, всего одну лишь выпьет меру — и сразу пьян. Теперь вот если у родителей сидит какой-нибудь серьезный гость, Кунь, подобрав полу, согнувшись, на коленях дает к столу вино. От времени до времени ему пожалуют опивки. Он с чаркою в руках провозглашает многолетье. Вот так, неоднократно это начиная, он выпьет здесь не больше, чем две меры, и прямо-таки пьян. А вот когда зайдет давнишний друг, которого я долго не видал, и вдруг встречаемся мы с ним… Так радостно сидеть вдвоем! Сидим и говорим о том, что с нами было, о наших чувствах, настроеньях. Тут выпить я могу мер пять иль шесть, чтоб опьянеть вконец. Но вот когда мы собираемся всем округом или деревней, мужчины с женщинами вместе, вино обходит не спеша; в шестерку или в жбан сыграем, друг друга тянем к себе в пару; за ручку взять — взысканья нет; глазком мигнуть — запрета нет. Там впереди валятся серьги, а сзади там — булавка на пол. Кунь, признаться, любит это и выпить может восемь мер, а пьян лишь будет на две трети. Но солнце — на вечер, попойка — к концу; чарочка к чарке, притиснувшись, сядем; он и она на одной уж циновке, туфли с туфлями вместе скрестились, чарки, подносы — в полном развале; в комнате свечи все потухают. Хозяин тут оставляет Куня и провожает гостей. Кофты из газа на шее открыты, тонкие слышны духи, испаренья… И в этот момент Кунь всею душою в усладе, и выпить он может целый *дань.

По этому случаю я вам скажу: когда вино зашло за все пределы, то здесь и блуд. Коль удовольствие зашло за все пределы, тогда — тоска. Во всех, во всех делах ведь только так и есть. Нельзя, значит, зайти за все пределы. Коли зашли — сейчас же и беда!» Так вот чем Кунь высмеивал и урезонивал, а князь сказал: «Ну, хорошо! Конец теперь пить по долгим ночам». Сделал Куня главным гостем среди всех князей. Когда родня князя давала пир и ставила вино, то Кунь всегда сидел у них».

ПРЕДИСЛОВИЕ К ОТДЕЛЬНОМУ ПОВЕСТВОВАНИЮ О ЖЕСТОКИХ ПРАВИТЕЛЯХ

*Мыслитель Кун сказал: «*В правительстве дать ему руководство, в наказаньях дать ему выравненье, тогда он, народ, будет только их обходить, но не будет стыда у него никакого. В достоинстве дать ему руководство, в благочиньи ему выравнение дать, тогда он, народ, иметь будет стыд и всегда образец». А *Лао вещает нам так: «Высшая доблесть как доблесть себя не ведет. От этого доблесть в ней именно есть. Низшая доблесть доблесть свою не упустит. От этого доблести в ней не бывает совсем. Законы и правила множатся, всюду торчат. Воров и разбойников много бывает». *Граф величайший астролог так говорит: Как правильны они, эти слова! Законы и приказы есть инструмент для управленья, но не источники они устройства самого правленья, его чистейшего и грязного начала. Когда-то сети их в нашей земле были очень часты и плотны, и все-таки фальшь и подлости росли, как из земли ростки. Когда дошло до крайнего предела, то все высшие вместе с низшими друг за другом пошли по пятам, и кончилось тем, что никто уж помочь не мог. В это время правленье чиновников князя было похоже на то, как спасают людей из огня, подливая в него кипяток. Иначе, чем с помощью военных сильных приемов, суровых и грубых, как можно бы было с делами правления сладить, да так, чтобы было приятно и мило? И те, кто еще толковали о правом пути и стезе добродетели, топили себя и службу свою. *Поэтому так и сказано было: «Слушаю тяжбы судебные я так же, как прежние люди. Но надо бы было устроить, чтоб тяжеб вовсе у нас не бывало». *«Низшего типа ученый, услышав об этом, громко над этим хохочет». Все это не пустые лишь слова! Когда восстала *Хань, то *грани на бокале «гу» разрушила она и сделала его круглым совсем; разрубила ажурно-скульптурный узор и все превратила в простой матерьял. Ее сети закона порой пропускают рыбу, глотавшую лодку; но управители ее лучше и лучше, уже не впадают в низкую подлость; и *черноволосый народ надежно и должно управлен и спокоен. Отсюда можем мы усмотреть, что *дело в этом, а не в том.

ОТДЕЛЬНОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ О ЦЮЙ ЮАНЕ

Цюй Юань — ему имя было Пин. Он был сородичем и однофамильцем чуского дома, служил у чуского князя Хуая приближенным «левым докладчиком». Обладал обширною наслышанностью и начитанностью, память у него была мощная. Он ясно разбирался в вопросах, касающихся государственного благоустройства. Был искусный оратор. Во дворце он с князем обсуждал государственные дела, издавал приказы и указы, а за пределами дворца имел поручение по приему гостей и беседам с приезжавшими удельными князьями. Князь дорожил им, как дельным. Один высший чин, вельможа, бывший с ним в одном ранге, соперничал с ним в княжеском благоволении и втайне замышлял против его талантов. Князь Хуай дал Цюй Юаню составить свод государственных законов. Цюй Пин набросал их вчерне, но работу еще не закончил. Этот вельможа ее увидел и захотел присвоить, но Цюй Пин не давал. Тогда тот стал на него возводить клевету, что мол, когда князь велит Цюй Пину составлять законы, то нет никого в народе, кто бы об этом не узнал, и каждый раз как только какой-нибудь закон выходит, то Пин хвастает своими заслугами: без меня, мол, никто ничего сделать не может. Князь рассердился и удалил от себя Цюй Пина. Цюй Юань был оскорблен, негодовал на то, что князь слушает все неразумно; что клевета закрывает собою тех, кто честен, и кривда губит тех, кто бескорыстен; что тот, кто строго прям, оказался вдруг неприемлем. Тогда он предался печали и весь ушел в себя: сочинил поэму *«Лисао» — «Как впал я в беду», это названье «Как впал я в беду» значит как бы «Как впал я в досаду».

Скажу я теперь: «Что небо значит? Начало оно людей! Что отец и мать? Основа они людей! Когда человек дошел до конца, он снова обращается к основе своей. И вот, когда он в тяготе и страде дошел до усталости крайней, нет случая, чтоб не вопил бы он к небу; иль, если он болен и страждет, печален, тоскует, нет случая, чтобы не звал к себе он отца или мать. Цюй Пин шел правой стезею, путем прямоты, исчерпал всю честную душу свою и ум свой использовал весь на службе царю своему. Но клеветник разъединил обоих их, и можно говорить о том, что это было дном паденья. Ведь он был честен и заслуживал доверия, но пострадал от подозренья; служил он с преданной душой, а жертвой стал клеветника… Ну, мог ли он не возмущаться? Поэма Цюй Пина «Лисао» («Как впал я в беду») родилась, конечно, из чувства его возмущения. *«Настроенья в уделах» есть книга, которая склонна к любовным мотивам, но блуда в ней нет. *«Малые оды» полны возмущений, нападок, но бунта в них нет. Когда ж мы теперь говорим об одах «Впавшего в грусть» («Как впал я в беду»), то можем сказать, что в них достоинства того и другого соединились.

Вглубь древности входит он, нам говоря о *Ди Ку, спускаясь к нам, говорит он о *циском Хуане. А в промежутке между ними он повествует нам о *Тане и об *У, чтоб обличить дела своей Эпохи. Он выяснил нам всю ширь, высоту пути бесконечного *дао, стезю безупречного *дэ, статьи и подробности мира, порядка и благоустройства, а также той смуты, которая им обратна. Все это теперь нам стало понятно и ясно вполне. Его поэтический стиль отличается сжатой формой, слова его речи тонки и едва уловимы; его настроенье души отлично своей чистотою; его поведенье, поступки его безупречно честны. То, что в стихах говорит он, по форме невелико, но по значенью огромно, превыше всех мер. Им взятое в образ нам близко, но мысль, идеал далеки. Его стремления чисты: поэтому все, что он хвалит в природе, — прекрасно. В стезе своей жизни он был благочестен, и вот даже в смерти своей не позволил себе отойти от нее. Он погрязал, тонул в грязи и тине, но, как цикада, выходил из смрада грязи преображенный; освобождался, плыл, носился далеко за страною праха, за гранью всех сквернот земли. Не принял тот мир с его жидкою, топкою грязью; белейше был бел, не мараясь от грязи его. И если взять его душу, соперницей сделав ее и солнца и месяца, то нет невозможного в этом.

После того как Цюй Юань был прогнан со службы, Цинь решил напасть на *Ци. Ци был связан родственными узами с *Чу, и циньского князя Хоя тревожило это. Он велел своему *Чжан И сделать вид, что тот покидает Цинь и идет служить уделу Чу с весьма значительными дарами и с усердием всецело преданного Чу человека. Чжан И сказал чускому князю так: «Цинь сильно ненавидит Ци, а Ци с вашим Чу находится в родственных отношениях. Но, если бы ваш Чу сумел решительно порвать с Ци, то Цинь готов предложить вам местность *Шанъюй, пространством в шестьсот *ли». Чуский князь Хуай был жаден, поверил Чжан И и порвал с Ци. Отправил посла в Цинь принять землю. Чжан И лукаво сказал: «Я, И, с вашим князем договорился о шести ли, а о шестистах ли не слыхал даже». Чуский посол в гневе ушел, прибыл к себе в Чу и доложил об этом князю Хуаю. Князь Хуай разгневался, поднял огромную рать и пошел на Цинь. Цинь вывел свои войска, ударил и совершенно разбил чуские войска между реками Дань и Си. Отрезал восемьдесят тысяч голов. Взял в плен чуского воеводу Цюй Гая и затем отобрал у Чу всю страну при реке Хань (Ханьчжун). Тогда князь Хуай двинул все войска, что были в его уделе, и, глубоко зайдя в Цинь, ударил на врага. Сражение произошло при *Ланьтянь. Удел Вэй, узнав об этом, внезапно ударил на Чу. Вэйские войска дошли до Дэн. Чуское войско пришло в страх и ушло из Цинь к себе домой, а Ци, все еще в гневе на Чу, ему не помог. Чу был в тяжелом положении. На следующий год Цинь отрезал Ханьчжун и подарил его Чу в виде мирного предложения.

Чуский князь сказал: «Я не хочу земли, я хочу получить Чжан И. Я тогда лишь буду считать себя удовлетворенным». Чжан И, узнав об этом, сказал так: «За одного лишь И — и вдруг целую страну Ханьчжун! Прошу у вашего величества разрешения пойти мне самому в Чу». И пошел в Чу. Там он снова богатыми вещами задарил временщика, придворного Цзинь Шана, а также повел хитрые и ловкие разговоры с фавориткой князя Хуая, Чжэн Сю. Князь Хуай целиком послушался Чжэн Сю и снова отпустил Чжан И. В это время Цюй Юань как раз был отстранен и на свой пост не возвращался. Его отправили послом в Ци. Вернувшись в Чу, он обратился с укором к князю Хуаю и сказал: «Зачем вы не убили Чжан И?» Князь Хуай раскаялся, послал погоню за Чжан И, но его уже было не догнать. Затем целый ряд князей напал на Чу и основательно его потрепал. Убили чуского воеводу Тан Мэя. В это время циньский князь Чжао вступил в брачный союз с Чу и хотел встретиться с князем Хуаем. Князь Хуай собрался поехать. Цюй Пин сказал: «Цинь — государство тигров и волков. Доверять ему нельзя. Вам лучше не ездить». Младший сын князя Хуая, Цзы-лань, советовал ему поехать: «К чему отказываться от радушия Цинь?» Князь Хуай кончил тем, что поехал и вступил в заставу Угуань. А Цинь устроил военную засаду и отрезал ему тыл. Затем задержал князя Хуая и требовал выделить ему землю. Князь Хуай рассердился и не хотел слушать. Бежал в *Чжао. В Чжао его не приняли и вернули в Цинь, где он в конце концов умер и был отправлен на родину для похорон. Его старший сын, князь Цин Сян, занял трон. Сделал главным правителем своего младшего брата Цзы-ланя. А народ в Чу обвинял Цзы-ланя в том, что это он уговорил князя Хуая отправиться в Цинь, откуда тот и не вернулся. Цюй Пин его ненавидел давно. И, находясь в изгнании, он с любовью думал о своем Чу, и всем сердцем был привязан к князю Хуаю и не забывал о своем намерении вернуться ко двору. Он все еще рассчитывал, что, на его счастье, поймет его хоть раз владыка-царь, изменится хоть раз и пошлый мир. И вот о том, как он живет одним своим лишь государем и процветанием своей страны и как он хотел бы все это и так и этак доказать, — об этом он в одной песне своей три раза доводит до нас. В конце концов никакой к этому возможности не оказалось, и вернуться ему не удалось. Итак, он в этом видел, что князь Хуай так-таки его и не понял. Среди правителей, какие бы они ни были — иль глупые иль мудрые, достойные, дурные, — такого не сыскать, который себе не хотел бы найти преданных сердцем слуг, достойных выдвиженья лиц, чтоб те ему помогали. Однако мы видим теряющих царства и рушащих дом. Один за другим проходят они перед нами; меж тем сверхмудрец и властитель людей, который бы царствами правил — проходят века один за другим, — а такого не видит никто. «Что же это значит?» — я спрошу. А вот что: тот, кого преданным князю считают, не преданный он человек; и тот, кого все считают достойным, отнюдь не бывает таким.

Князь Хуай не умел отличить, где преданный был слуга. Поэтому он у себя во дворце поддался внушеньям своей Чжэн Сю, затем он, с другой стороны, был обманут пришедшим Чжан И. Он отстранил от себя Цюй Пина и доверился высшему чину, вельможе и правителю Цзы-ланю. Войско с позором погибло, и землю ему окорнали. Потерял целых шесть областей и сам умер в Цинь, на чужбине, посмешищем став для всей страны. Вот где беда произошла от недопонимания людей! В *«Переменах» читаем: «Колодец прозрачен, а он не пьет — и это на сердце моем лежит огорченьем. Но можно ту воду черпнуть! Коль светел наш царь, и он и другие получат от неба каждый свою благостыню». Ведь если нет света в уме государя, то разве достоит ему благостыня?

Главный правитель Цзы-лань, услышав, что так говорят, пришел в ярость и предоставил верховному вельможе очернить и умалить Цюй Юаня перед князем Цин Сяном. Цин Сян разгневался и выгнал его. Цюй Юань пришел к берегу *Цзяна, с распущенными в беспорядке волосами гулял и горестно пел на берегу затона. Лицо его было страдальчески изможденное, весь иссох он, скелет-скелетом. Отец-рыбак увидел его и спросил: «Ты не тот ли сановник, что заведовал здесь тремя родовыми княжескими уделами? Почему это ты вдруг дошел до такой жизни?» Цюй Юань отвечал: «Весь мир стал грязен и мутен, а я в нем один лишь чист. Все люди толпы опьянели, а я среди них трезв один. Вот почему я и прогнан». Отец-рыбак говорил: «Скажу тебе, что совершенный человек — он не грязнится и не портится от прочих. А, между тем, умеет он со всею жизнью вместе быть, идти туда или сюда. Если весь мир стал грязен и мутен, то почему ты не поплыл вслед за течением его и не вознесся на его волне? Если все люди толпы опьянели, почему б не дожрать ту барду, что осталась, не допить ту гущу вина? Зачем, на груди лелея топаз, в руке зажимая опал, себя отдавать в жертву изгнания?» Сказал Цюй Юань: «Я слышал такое: тот, кто только что вымыл себе лицо, непременно отщелкает шапку от пыли; а тот, кто купался в воде, сейчас же он платье свое отряхнет. А кто же еще из людей сумеет, оставшись весь чистеньким чист, терпеть от других липкую, жидкую грязь? Уж лучше, пожалуй, направиться мне к идущему вечно потоку, себя схоронить в животах там в Цзяне живущих рыб. И как бы я мог, с белизною сверкающе чистой, позволить себе замараться грязью мирской?» И сочинил он поэму «В тоске по речному песку»[5]. Затем он засунул за пазуху камень и бросился в воды *Мило, где и умер. После смерти Цюй Юаня в Чу жили Сун Юй, Тан Лэ, Цзин Ча и другие последователи его. Все они были увлеченные поэты и особенно прославились своими одами. Но все они имеют своим родоначальником свободно изливающийся стиль Цюй Юаня. Никто из них уже не рисковал открыто князю возражать. После Цюй Юаня Чу часть за частью все больше терял свою территорию, пока через несколько десятков лет не был окончательно Цинем уничтожен. Через сто с чем-то лет после гибели Цюй Юаня в реке Мило при *Хань жил *ученый Цзя. Он служил в *Чанша главным наставником у тамошнего князя. Он побывал на реке *Сян и бросил в нее свою рукопись, в которой оплакал Цюй Юаня»[6].

Здесь *граф великий астролог сказал бы так: «Я читал поэмы «Лисао» — «Как впал я в грусть», «Мои к небу вопросы», «Зову к себе душу» и «Плачу по Ину». И грустно мне стало за душу его. Я ходил и в Чанша, проходил там, где он, Цюй Юань, покончил с собою в пучине воды. Ни на минуту не прекращал я лить слезы по нем, представляя себе, что я вижу, какой это был человек. Когда ж говорю я о Цзя, ученом, который оплакал его, не могу я понять, отчего б Цюй Юаню, с его гениальной душой, не заехать к другому удельному князю и с ним бы дружить? Какой бы удел не принял его? Не пойму, чтобы надо себя ему было до этих вещей доводить! Я читал и поэму Цзя И о сове. Но равнять жизнь со смертью, как он, несерьезно смотреть на принятие мира вещей или их отверженье — его вопиющая прямо ошибка!»

ОТДЕЛЬНОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ О *БО И

Ученый муж весь в книги погружен. Их очень много есть, но достоверней и надежнее всего, он думает, лишь основные шесть канонов. Хотя в каноне *«Ши» (кантат, священных гимнов, од), в каноне «Шу» (иль древних эпопей) есть, как известно, *пропуски, лакуны, однако ж можно в них найти места, касающиеся *Юй-Шуня и царства *Ся. *Яо хотел с трона уйти, его уступил он Юй-Шуню. В промежуток меж *Шунем и *Юем в те годы *правители гор друг друга все время на трон выдвигали. И вот были пробы на троне, когда даже много десятков лет исправляли они царскую должность. И когда их деянья, заслуги развивались до полного их процветанья, тогда только им и вручали на троне правленье людьми. Хотели этим показать, что самый важный из предметов, регалия для всей страны под нашим небом, затем великое преемство великого, достойного царя, передаваемое в мир под нашим небом, сопряжены с такими вот труднейшими делами.

А вот что говорят нам те, кто это объясняет: «Яо уступил страну под нашим небом отшельнику *Сюй Ю. Сюй Ю не принял этого, считал это за срам, бежал и скрылся в неизвестность. Когда пришло к эпохе Ся, то жил *Бянь Суй и У Гуан. О них что можно нам сказать? *Граф величайший астролог тут скажет так: «Я поднялся на гору *Цзишань. А наверху, скажу я вам, есть, говорят, *гробница Сюя. *Мыслитель Кун дал место у себя древнейшим людям совершенства, сверхмудрости и высших всех всечеловеческих достоинств таким, как *У Тай-бо, *Бо И и им подобные, трактуя их с подробностью большою. В том, что я слышал и читал, все говорит о высоте, и высоте необычайной, сознанья чести в *Ю, Гуане. Ну, а в писаниях они нам не представлены совсем. Чем это объяснить?» Конфуций говорит: «Бо И и *Шу Ци не хранили в своей душе давно причиненного им зла, обида жила в них редко. Они стремились к добрым отношениям с людьми и обрели это, так на что они могли быть в обиде?» Я опечален судьбою Бо И, и *забытые стихи, которые я читаю, удивляют меня. В жизнеописании этих людей сказано: «Бо И и Шу Ци — сыновья государя *Страны Гучжу. *Отец их хотел, чтобы после него на престол взошел Шу Ци. Когда отец умер, Шу Ци уступил трон Бо И. Бо И сказал: «Таков был приказ отца». Вслед за этим он удалился, удалился и Шу Ци, не захотевший принять престол, и люди этой страны посадили на престол среднего брата[7]. Бо И и *Шу Ци, услышав, что *князь Запада Чан хорошо умеет обращаться со старыми людьми, решили, почему бы им не направиться к нему не отдать себя в его распоряженье? Когда они прибыли, князь Запада уже умер. *Воинственный князь поставил на воз его деревянную табличку и дал ему титул *Просвещенного князя. Направился к востоку, чтобы напасть на тирана *Чжоу. Бо И и Шу Ци пали ниц перед его конем и обратились с увещаньем, говоря так: «Когда отец умер и еще не похоронен, и вдруг браться за щиты и копья, может ли это быть названо сыновним благочестием? Будучи слугой своего государя, его убить, может ли это почесться нравственным поступком?» Стоявшие слева и справа от трона хотели их заколоть, но верховный граф Тай-гун сказал: «Это — люди чести». Поднял их и увел. Воинственный князь успел смирить *Иньский бунт, и вся страна под нашим небом признала владычество *Чжоу. А Бо И и Шу Ци устыдились его. Решили, что по чести не будут есть чжоуской крупы. Скрылись от всех на горе *Шоуян, питались там злаками вэй, дошли до голодного истощения и скончались. Сложили песнь, слова которой гласили: «Взойдем на ту мы Западную гору, гору, да! И будем рвать там горный вэй! Насилье сменять на насилье, насилье, да! Не поймет он, что это нельзя. Святой земледелец *Шэнь Нун, государи и *Юй и *Ся вдруг исчезли они, исчезли, да! Мы оба куда же, к кому же пойдем? Горе, о горе! Уходим, уходим, да! Конец нашей жизни-судьбе!» — и умерли от голода на горе Шоуян. Если из этого всего исходить, то как? Жила в них обида или нет? Иногда говорят так: «Путь неба не знает родни: он всегда лишь за тем, кто хорош». Теперь, такие люди, как Бо И и Шу Ци, ведь можно же их считать хорошими людьми или, может быть, нет, как? А вот исполнившись человеческих совершенств и очистив свой жизненный путь до такой высоты — и вдруг умереть от голода! Скажу еще: «Было семьдесят учеников: *Чжун-ни выдвинул только одного *Янь Юаня в качестве страстного эрудита. Тем не менее, *Хой был вот какой: часто был нищ, не гнушался отходов крупы, и в конце концов умер он рано. Какова же выходит тогда награда с небес человеку хороших достоинств? *Разбойник Чжэ каждый день убивал ни в чем не повинных людей, и резал, и ел человечье он мясо. Свирепствовал он и злодействовал вволю. Он собрал много тысяч приспешников разных, и с ними ходил он по всей *Поднебесной стране. В конце же концов он умер, доживши до старости лет. А это за что? За какие такие его добродетели было? И здесь ведь лишь самое яркое, ясное, в виде сравненья, примера!

[5] В «Исторических записках» Сыма Цяня после этих слов следует текст поэмы Цюй Юаня.

[6] В «Исторических записках» Сыма Цяня далее следует текст поэмы Цзя И.

[7] Начиная от слов Конфуция у В. М. Алексеева — пропуск, восполненный отв. редактором.