Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

*Князь Хуань не на шутку рассердился на свою маленькую наложницу (Сяо Цэн), пошел на юге походом на *Цай. А Гуань Чжун, между тем, ударил на *Чу, обвиняя его в том, что он не вносит в *чжоускую казну подати, идущей на пучки жертвенных трав. Князь Хуань решил идти на север против *горных жунов, а Гуань Чжун тут же велел уделу *Янь держаться системы *князя Шао. На съезде князей в Гэ князь Хуань намеревался нарушить договор с *Цао Мэем, а Гуань Чжун этот договор одобрил, и с этих пор удельные князья признали власть Ци. По этому поводу Гуань говорит: «Коль ясно кто понял, что дать — это значит забрать, то дело правления станет серьезным». Гуань наш стал своим богатством равняться с княжескими домами. У него была башня «Тройное убежище» и был бельведер «Уход». Население Ци не видело в этом мотовства, расточительности. Когда Гуань Чжун умер, Циский удел продолжал следовать его системе и политике и постоянно был сильнее других уделов.

Прошло еще сто с лишком лет, и появился *Янь-мыслитель. Янь Пин-чжун, или Янь Ин, происходил из *страны Лай, местечка Ивэй. Служил циским князьям Лину, Чжуану, Цзину. За свою умеренность, скромность, энергичную деятельность был всеми уважаем в Ци. И даже когда он стал в Ци министром, то *мясо он ел одно, а не два, наложницу в шелк не рядил. Когда он стоял во дворце и когда к нему князь обращал свою речь, то он отвечал и серьезно и прямо. Когда же слова к нему не обращались, он действовал тоже серьезно и прямо. Когда в государстве был правопорядок, то он покорялся указам. Коль не было вовсе порядка, то он указы взвешивал прежде. Вот так он провел *три смены князей, имя свое прославил в князьях.

Юе Ши-фу был человек достойный и ученый. Сидел закованный в тюрьме. Наш Янь выходит как-то, его встречает на пути. Он отпрягает левого коня из тройки и выкупает человека из тюрьмы, сажает на телегу, везет домой к себе. Не извинялся, ушел к себе в гарем, где долго задержался. Юе Ши-фу сейчас же попросил его прервать с ним дружбу навсегда. Наш Янь, весь перепуганный, оправил на себе шапку и одежду, стал извиняться и сказал: «Я, Ин, хоть и не очень мягок, но вас освободил я от беды. Так почему же вы так скоро от меня потребовали прекращенья отношений?» Ши-фу сказал: «Неправильно, не так! Я слышал, что мудрец и благородный человек несправедливость терпит лишь от тех, кто никогда его не понимал; но оправляется от всех своих обид у тех, кто его знает, понимает. Когда сидел в оковах я, они меня не понимали. Вы, мой почтеннейший наставник, вы посочувствовали мне и дали выкуп за меня. То был меня понявший друг. Теперь же понявший меня — и вдруг он со мною стал бесцеремонен! Уж лучше, конечно, тогда мне сидеть по-прежнему в узах тюрьмы». Тогда наш Янь пригласил его к себе в дом как высшего гостя.

Янь был циским министром. Как-то он выезжал. Жена его кучера посмотрела в щель двери на мужа. А муж ее, кучер у министра, ухватил покрышку, погнал кнутом четверку лошадей, пришел в настроенье приподнятое и самодовольное. Когда он вернулся домой, его жена просила отпустить ее совсем, дав ей развод. Муж спросил, что за причина. Жена сказала: «Мыслитель Янь ростом неполных шесть *чи, а служит своей особой у циского князя министром и имя его прославлено между князьями. Сейчас я смотрела, как он выезжал. Как глубоко сосредоточен! В нем есть какая-то готовность пойти и снизойти к другим. А ты, хоть ростом в восемь чи, а служишь конюхом людям! Меж тем настроенье твое таково, что сам ты считаешь себя довольным вполне своей долей. Вот и прошу я у тебя развода». После этого муж ее был подавлен и присмирел… Яню это показалось странным, и он спросил, в чем дело и как это так. Кучер рассказал ему все, как было, по правде. Янь представил его к высшим чинам.

*Граф величайший астролог здесь скажет так: «Я читал у Гуаня его сочиненья: «Как надо пасти народ», «Гора высока», «Кони в упряжке», «О легком-тяжелом», «О девяти казнах», а также *«Весны и Осени» Яня-мыслителя. Подробно — и ах, как подробно, рассказано там обо всем! Но раз я читаю все эти их книги, хотел наблюдать я и жизнь их в делах. Поэтому я здесь в порядке изложил их жизнеописанья. Что ж до их книг, они у многих налицо. Поэтому я и не буду о них судить, а я сужу о том, что с авторами было, их дела.

Гуань Чжуна все обычно называют достойнейшим деятелем. Однако же *мыслитель Кун считал его ничтожнейшим. Не за то ли, что он, видя, как правый путь династии *Чжоу слабел, упадал, — князь Хуань же был очень толковый, достойный! — не стал поощрять князя к истинно царским, высоким, большим достиженьям, а дал ему зваться лишь сильным главою удельных князей рядовых.

Есть место, где сказано так: «Он хочет идти вслед за лучшим, что есть, он хочет спасти их от всякого зла. И тогда самый высший и низший друг другу бывают близки». Не о Гуань Чжуне ль это сказано?

Когда мыслитель Янь лежал на трупе князя Чжуана, оплакивал его по всем положенным обрядам и, лишь оплакав полностью, ушел, то не о нем ли говорилось, что «видеть, где честно, но честно не делать — нет храбрости в этом»?

А если взять теперь, как он в своих неодобрительных реляциях шел прямо против князя и дерзко говорил ему в лицо, то это, кажется, должны считать мы так, как сказано: «Когда приближаешься к трону, исчерпай там всю преданность свою; уйдя же из дворца, подумай и о том, как ошибки исправить», — не правда ль?

О, если б Янь был жив! Я б, с радостью взирая, уважал его, хотя бы и служа ему с кнутом в руке погонщиком каким-то!

ПРЕДИСЛОВИЕ К ОТДЕЛЬНОМУ ПОВЕСТВОВАНИЮ О СТРАНСТВУЮЩИХ РЫЦАРЯХ

*Писатель Хань сказал: «Конфуцианцы развращают наш закон своей гражданственностью тонкой, а рыцари идут против запретов своей воинственностью грубой». И те и другие смешны. Однако же ученые мужи частенько прославляются на свете. Конечно, раз заходит речь о том, чтоб, например, на службу брать в министры и вельможи на основании успехов их в ученьи, чтоб помогать, как крылья птице, государю, чтоб имя и отличие затем прославилось в истории страны, — конечно, что об этом говорить? Но вот возьмем таких, как *Цзи Цы, Юань Сянь: они в глухой деревне родились, учили свои книги и стремились идти одинокой стезей совершенства людей образцовых, жить честно, отнюдь не болтаясь среди современной толпы. А толпа и над ними смеется! Поэтому Цзи и Юань всю жизнь провели в пустых комнатушках, за дверью из хвороста бедной и были одеты в пеньковую прядь, грубо питалися без отвращенья, умерли… все! Зато четыре сотни с чем-то лет о них последователи всегда твердили без умолку. А вот теперь возьмем мы рыцарей бродячих. Хотя их поведенье и не входит в привычную орбиту чести и приличья, однако же, скажу, их слово всегда предполагает исполненье и то, что они делают, всегда серьезно и определенно. Раз скажут они «да», то обязательно исполнят. Они не жалеют себя, устремляясь туда, где ученому страх и опасность. О них уж, конечно, скажу: «они сохраняют погибших, они возрождают умерших». И все ж не похвастают тем, что умеют и могут, стыдятся блеснуть перед всеми своим добродетельным нравом. По-моему, в этом им тоже отдать надо честь и много за ними признать. Да, кроме того, бывает всегда, что люди то могут терпеть, то терпеть уж не в силах, и прут они на рожон.

Здесь скажет *граф великий астролог: «В дни оны *Юй-Шунь жил крайне стесненно, соседя с колодцем, амбаром своим. *И Инь нагибался к котлам и горшкам. А *Фу Юе скрывался в кручах скал. *Люй Шан жил в бедности, у брода в камышах. И-у в узилище сидел, закованный в колодки плотно. *Боли кормил чужих волов. *Чжун-ни напуган был в Куане, имел голодный вид в Чэнь Цай. Все это были ведь те самые, которых ученые считают за людей, ходящих в правде и *стезе, достойной лучших, благородных. Они — и вдруг такое зло терпели! А что сказать тогда о средненьких людях, которые плывут в последних водах, и смутного времени притом? Они встречаются с бедой столь многочисленных людей, что можно ль всех упомянуть? Есть поговорка у простых: «Где знать мне совесть, знать мне честь? Коль польза от него мне есть, то в ней и будет моя честь». Поэтому *Бо И считал отвратным *Чжоу и умер на горе *Шоуян, князья же *Вэнь и У из-за него не стали свой титул князя очернять. *Чжэ, Цяо были злы, жестоки, но их приверженцы их славословили за доблесть без конца. Из этого мы видим только вот что: *«Тот, кто крючочек украл, будет смертью казнен; тот, кто царство украл, будет, конечно, маркизом: у маркиза же в доме живут и честь и идейность людей». Слова все эти не пустые. Теперь же возьмем тех стесненных своею ученостью лиц, что полны своей маленькой, дюймовой, чести и долго живут одинокими в мире людей. Как могут сравниться они с такими, которые грубо лишь судят, равняясь по пошлым людям, и с толпою плывут и ныряют, откуда получают и славу и имя себе? А эти, одетые в холст, что поставили твердо себе, что принять, что отдать и на что соглашаться, на тысячу *ли воспевают они свою честь, умирают, на мир не взирая… О, эти ведь также имеют хороших немало сторон. Они не хотят зря жить кое-как — и в этом вся заповедь их. Поэтому ученый иногда, дойдя до крайности большой, им может доверять свою судьбу. Так разве же они не будут в числе тех, которых называем мы достойными и лучшими людьми? Конечно, если даже сравнить их, рыцарей из диких захолустий, с такими, как *Цзи Цы и Юань Сянь, по силе их авторитета, по их влиянию на мир, то речь о тех и о других не может быть в один и тот же день. Но надо понимать, что по делам их очевидным и по словам их, верным и правдивым, по настроенью рыцарей бродячих и честным убежденьям их как можно допустить, чтоб их так мало было? В далекой древности о рыцарях, в грубейший холст одетых, нигде узнать, пожалуй, невозможно. Поближе к нам жил ряд людей: *Яньлин, *Мэн Чан, *Чунь Шэнь, *Пин Юань, *Синь Лин и многие другие, которые как родичи князей и опираясь на богатство и влиянье земледельческих родов, вельмож, министров и магнатов себе сзывали всех достойнейших людей со всего мира и славны были сами средь князей. И их нельзя назвать ничем не замечательными вовсе. Так, если ты кричишь по ветру, то голос свой не напрягаешь: усиливается сам он по себе. А что до рыцарей из деревень и захолустий, которые заботятся о чести и добродетели своей, трудясь над именем усердно, то слава их распространилась на всю страну под нашим небом, и нет таких людей на свете, кто их за лучших не считал бы. Вот в них вопрос и затрудненье. Однако же и «жу», конфуцианский люд, и «мо», сторонники *Мо Ди, их отрицают, их отвергают, о них в писаниях не говорят. Еще до *Цинь те рыцари, что вышли из народа, исчезли в неизвестность все. Их не видать нигде, ни в чем… Я в высшей степени досадую на это. По сведеньям моим, при вознесеньи *Хань жил ряд людей: Чжу Цзя, Тянь Чжун, Ван Гун, Цзюй Мэн, Го Цзе и прочие иные. Хоть вечно попадались в тенета букв тогдашних предписаний, однако ж личной честью отличались, и бескорыстием, и самоотверженьем, поэтому заслуживают быть отмеченными особо. Ведь *слава не ставится зря, ученый не зря подойдет. А что до тех, кто в шайку завербован, чтит силу лишь и спайку меж собой, всю ставку делает на деньги лишь одни и угнетает рабством бедных, обнаглевая даже до того, что нападает на сирый и бессильный люд, находит в этом самодурстве большое удовлетворенье, — к таким людям наш странствующий рыцарь питает отвращенье и презренье. Мне очень жаль, что обыватель наш, не распознав как следует их мысли, огульно всякого такого Чжу иль Го приравнивает к наглым негодяям, осмеивая тех, как и других».

Ли Лин

ПИСЬМО *ЛИ ЛИНА В ОТВЕТ НА ПИСЬМО К НЕМУ *СУ У

*Цзы-цин, вы, у которого в подножье нахожусь, вы усердно и всюду свою развиваете лучшую силу. Вы имя свое усилили в светлое время. Блестящая слава о вас развивается, ширится вдаль. Как рад я, как счастлив и рад!

Когда кто себя, бывало, вверял инородному царству, то древним людям это было сплошной печалью. Взирать на вашу прекрасную славу и думать с тоскою о вас возможно ль без самого к вам близкого чувства и горя? Когда-то меня и вы не забыли, и в даль удостоили мне отвечать, порадовали вашим наставлением немало и усердно и даже больше, чем то делают родные, которые, что кости нам и мясо. И я, ваш Лин, хоть и не чуток и не быстр, могу ли я не волноваться? С тех пор, как только что я сдался — и это длится по сей день, — в моей убогой жизни здесь, во всяческом ущербе, нищете один сижу и все горюю. Весь день не вижу никого, одно отродье лишь чужое. В кафтане кожаном и в юрте войлочной, чтоб защищать себя от ветров и дождей. Вонючая баранина, кумыс — вот чем свой голод, жажду утоляю… А чтоб поднять глаза, поговорить и посмеяться, с кем этакую радость мне иметь? Здесь варваров земля покрыта темным льдом, вся в трещинах земля здесь на границе. И слышу здесь только вой жалобный ветра, свистящего в буре вокруг… Холодная осень в девятой луне. За нашей чертою трава вся увяла. Я ночью уж спать не могу и, ухо склонив, слышу где-то вдали переливы свистулек номадов. Здесь кони пасутся и жалобно ржут, так звонко и резко в своих табунах… Так шум зарубежный возник и несется со всех четырех сторон. Я утром сижу и, внимая ему, едва замечаю, как падают слезы. Как горько, Цзы-цин! У вашего Лина какая была бы душа, когда б не могла она горевать?

С тех пор, как я с вами расстался, я впал в безысходную грусть. Я в первую очередь думаю все о матери старой своей. Она *приближалась к своим уж годам, но убита была палачом. *А дети мои и жена! Безвинные жертвы, одна и другие, акул-палачей своих!

Сам, правда, презрел я всю милость цареву и тем сожаление вызвал у всех. А вы вот вернулись со славой домой, в то время как я здесь сижу покрытый своим лишь позором. Судьба, о какая ж судьбина! Происходить, как я, из той земли, где культивируют и вежливость и честь, и вдруг забраться в глушь и даль, где нет сознательных людей! Вот так отвергнуть благостыню в государя и отца и навсегда здесь поселиться среди грубейших варваров *мань-и. Ужасно! Боль одна! дойти до того, чтобы сын моего владыки-отца вдруг стал сородичем каких-то *жунов-ди, каких-то дикарей… Опять, как жаль себя мне!

Мои заслуги велики, вина ж моя мала! Не удостоился я чести быть судимым по светлому сознанью правоты, а душу Лина, между тем, со скромною, скромнейшею мечтою, беспомощную душу оскорбили. Я каждый раз, когда подумаю об этом, сейчас же забываю, что я жив. Нетрудно Лину, право, себе воткнуть под сердце нож, чтоб обелить себя пред всеми, взять да по шее полоснуть, чтоб видно было, чем живу… Но как подумаю о том, что царь со мной уже покончил, то убивать себя уж пользы нет, а только, разве, лишний срам. Поэтому всегда, как только поднимаю руку, сношу позор и вот опять живу лишь кое-как, без толку, зря.

Все люди вкруг меня, направо и налево, при виде Лина в этом положеньи считают это счастьем, да таким, что в уши, мол, оно не влезет. Приходят, говорят, советуют и очень поощряют. А радость здесь, в чужой как есть стране, меня лишь вводит в грусть, тоску и горе. Увы о горе мне, Цзы-цин! Когда друг друга люди знают, то важно каждому из них знать душу друга. Я в предыдущем к вам письме все набросал лишь наспех, кое-как, и то, о чем все время думал, так и не изложил подробно, как хотел. Поэтому еще раз я об этом поговорить хоть вкратце собираюсь.

Тогда *покойный государь вручил мне, Лину, пехотинцев всего пять тысяч человек, с которыми велел мне выходить в поход в далекие края. Пять генералов сбились все с пути, и я один бой принял на себя. И я был связан по рукам *за десять тысяч *ли пришедшим провиантом. Шел во главе пехотных войск, уйдя туда, за Млечный Путь! Мы входили теперь в страну, где жили сильные варвары *ху, и с пятью тысячами войск я шел против едва ль не сотни тысяч. Я должен был подстегивать тогда измученных усталостью солдат, ведя их против конницы врагов, снаряженной, обученной недавно. Однако же я разрубил предводителя их и вырвал знамя у них. Затем я за ними погнался, преследуя их, затирая следы, заметая и пыль, рубя их смелых полководцев, и сделал я так, что войска императорских наших трех армий *смотрели на смерть свою, как на путь возвращенья домой. Я, ваш Лин, бесталанный совсем человек, я надеялся все же, что шел на великую службу, и в душе сам себе говорил, что со мной в это время заслугой сравниться вряд ли кто б мог.

Когда же *сюнну были нами разбиты, то вся их страна воздвигла рать, отличную, лучшую по дисциплине, рать, превышавшую даже сто тысяч. Сам *шаньюй вступил в их ряды, сам окруженьем руководил. Положение наше, чужих средь хозяев страны, далеко уступало последним; а тем паче пешим отрядам не справиться с конницей сюнну. И вот утомленное войско пошло в бой еще раз, один теперь шел против тысячи целой. И все ж, помогая раненым воинам, боль подчиняя воле своей, на смертную битву рванулись первыми, друг перед другом стремясь вперед. Убитых и раненых кучи лежали в степи. Осталась неполная сотня, не больше, но все с трудом превозмогали боль от ран, держать не могли ни пику, ни щит. Но я им рукою махнул и им закричал… Разом воспрянули все, и раненые и больные, подняв лезвия мечей, тыкали прямо в лицо дикарям. Конница варваров бросилась в бегство. Но наши солдаты оружие все потеряли, и стрелы у них пришли к концу. У наших людей не стало железа даже с какой-нибудь просто дюйм. И все-таки снова с пустыми руками воспрянули духом они, закричали и, один другого опережая, поднялись на бой. В это самое время земля, небеса за Лина свой гнев из-рыгали, бойцы же за Лина кровью своей упивались. Шаньюй решил, что Лина уже не поймать, и тут же готов был войска свои увести. Но *мерзкий разбойник науськал его, заставил снова идти на бой. И вот ваш Лин уж не мог избежать…

Когда-то *Высокий и Августейший с тремя стами тысяч солдат был заперт в Пинчэне. В то время решительных, храбрых, лихих генералов были целые тучи, а мудрых советников — словно дождя. И все же он семь дней сидел без еды и едва лишь сумел избежать неминучей беды. А что говорить обо мне в тогдашнем положеньи? Легко ль было мне напрягать свои силы? А те, что держали дела при дворе, говорили тогда, говорили… и злились, как только могли, на Лина за то, что тогда он не умер.

Действительно, правда, что Лин сам не умер — его в том вина… А разве, Цзы-цин, вы смотрите тоже на Лина как на карьериста, крадущего жизнь, как на человека, которому жаль умирать? Неужли ж найдется такой человек, который, спиной повернувшись к отцу, к государю, махнувши рукой на жену, на детей, все это считал бы каким-то выгодным делом? Нет, то, что ваш Лин не умер тогда, имеет свои причины. Ведь я непременно хотел, как писал в предыдущем письме, отплатить за добро своему государю-владыке. Действительно, надо признать, что пустая и зряшная смерть не сравнится никак с делом чести, подвигом личным, а стереть свое имя совсем — не сравнится никак с отплатою должной за милость царю-государю.

В свое время *Фань Ли не покончил с собой от стыда при *Гуйцзи; *Цао Мэй не погиб за позор, а был ведь трижды разбит. В конце же концов смог выместить всю Гоу Цзяневу злобу один, отомстил за позор царства Лу другой. Так и я в своем сердце, скромнейшем из всех, воровато и страстно смотрел на все эти примеры. Зачем же, скажите, когда человек своим упованьям, своим убежденьям еще не дал на ноги встать, а злобное мщенье ему успело уже совершиться? Зачем, когда замыслы, план еще не успели удаться, а кости и мясо, родные его, уже подвергаются каре? Вот отчего ваш Лин на небо взглянет вверх, ударит в сердце кулаком и заплачет кровавой слезой! Вы говорить изволите в письме: «Наша Хань не скупа в отношеньи заслуженных делом чинов». Но и вы ведь из тех же ханьских чинов! Почему ж бы вам о себе не сказать этих слов?

Было время, когда и *Сяо и Фань сидели в оковах в тюрьме, когда *Ханя и *Пэна зажарили, как рубленое мясо в соусе, когда *Чао Цо получил в свой удел только казнь, когда *Чжоу и *Вэй пострадали от злых обвинений. Помимо их — ученые из тех, что помогали воле неба в судьбах царя и утверждали подвиг свой в его делах, такие люди, как *Цзя И или *Я-фу, все это были ведь талантливые люди, такие, что действительно бывают в мир людей посланы самой судьбой и у которых все нутро охвачено с избытком всем тем, что нужно полководцу или министру государя. И все-таки на долю их пришлось терпеть наветы низких людей, позор несчастья и разгрома. В конце концов и вышло так, что люди, полные талантов в своей душе, всегда терпели от хулы и их способностям тогда не суждено было как надо проявиться. От этих далеких уж примеров *двоих этих мужей, скажите, у кого не защемит все сердце болью за них, за этих двух?

Мой, Линов, *предок-генерал, покойный уже, был подвигов полон, заслуг, покрывавших собою весь видимый мир — и небо, и землю. Его честь и воинственный пыл далеко оставляли за собой все три армии шедших за ним императорских войск. Мой предок покойный всего лишь за то, что вельможе придворному чем-то не смог угодить, зарезал себя на границе далеких краев. По этому поводу всякий заслуженный в подвигах честный боец, бывало, всегда, за плечи закинув большое копье, глубоко, протяжно вздохнет. Зачем же говорить: «Не скаредна, мол, Хань»?

Затем позвольте вам сказать, что сами вы в те времена, когда послали вас, с одной повозкой лишь посланцем к дикарям с десятком тысяч колесниц, как вам тогда не повезло, как все сложилось очень неудачно! Дошло ведь даже до того, что вы очертя голову бросалися на меч!.. И без конца петлею за петлей плелись мученья ваши там, в пустыне северной, где вы чуть-чуть не умерли. Вы помните, что вы послом ушли во цвете лет, вернулись же к себе с белейшей головой? И старая мать умерла в вашем доме давно, а жена от живого от вас ушла из алькова к другому. Все это ведь в стране под нашим небом мы редко слышали когда, да и в дали времен, и даже никогда такого не бывало. Ведь даже дикари в степях, и *мань, и *мо, всегда превозносили вас за нравственную высоту… Казалось бы, тем более то было бы к лицу владыке мира нашего, Китая! Я, Лин, всегда считал, что вы имели б все права на земли лучшие в потомственном владеньи и на награду этак с тысячу возов. А что же слышу я? Когда вернулись вы, то было вам наградой лишь два мильона медяков, да чин еще не выше, чем простой какой-то секретарь. Земли — ни на вершок, чтобы придать ее в награду за усердье! А между тем чины, что вам вредили, как вообще всем тем, кто заслужил свое, и что губили всех, за кем стоял талант, все эти господа — маркизы и князья с десятком тысяч душ в потомстве, а всякая родня и всякие там родственники высших, корыстные и льстивые созданья, — все сделались министрами двора. Вы, даже вы, и то вот так! А я, ваш Лин, на что я после вас надежду мог бы возыметь? Скажу еще я вам: «*Хани так щедро казнили меня за то, что не умер я, скаредно так наградили вас за то, что вы были честны». После этого вдруг пожелать и стремиться к тому, чтобы люди служилые, те, что готовы прислушаться издалека, чтоб они, взирая на этот нравственный дух там, стремились бежать сломя голову к вам, отдать свою жизнь за Ханей, — я думаю, это было бы трудно всерьез. Вот здесь и причина тому, что я, как только взгляну на все это отсюда, не каюсь, не каюсь, нет! Я, Лин, правда, был к государевой щедрости сух и убог, но Хани ведь тоже ко мне спиной повернулись и честность презрели мою.

Есть у былых людей такое изреченье: «Хотя б ты преданностью был и не блестящ совсем, но посмотри на смерть свою, как на возврат домой». Я, Лин, по правде говоря, на это бы пошел, но властелин, как может он ко мне быть снова мил, сердечен? Конечно, если человек, при жизни славы не создавший, по смерти будет схоронен там где-то средь степей и дикарей *мань-и, то кто сумеет вновь согнуть свой стан и бить челом по направленью к *Северному входу, чтоб эти все чинуши при дворе, с ножом и кистью при себе, своею тушью и строками могли бы вдоволь упражняться?