Троянская война в России XVI столетия: читать начало книги онлайн

В Москве Максим поселился в кремлевском Чудовом монастыре (Чуда св. Михаила Архангела). Его главной задачей была сверка перевода Писания с комментариями греческих отцов церкви, прежде всего Псалтири и сочинений отцов церкви (св. Иоанна Златоуста, Василия Великого и др.), которые все еще были недоступны целиком в славянском переводе258. Самой важной была его работа по исправлению традиционного перевода «Толковой Псалтири» (Псалтири с комментарием) в 1519–1522 годах. Поскольку Максим не знал ни славянского, ни русского языка, он работал с Герасимовым и Игнатьевым, используя

латынь259. Он также встречался и беседовал с боярами Федором Карповым, В. М. Тучковым-Морозовым и другими представителями московской элиты. Максим Грек, Карпов и Тучков тем или иным способом были вовлечены в историю русского перевода истории Троянской войны. В 1525 и 1531 годах Максим оказался в ссоре с властями, первый раз – в связи с обвинением против Ивана Никитича Берсеня-Беклемишева260, а второй раз – за свои собственные деяния. Его осудили и митрополит Даниил, и великий князь Василий III. Оба раза дело рассматривалось церковным собором, и уже в 1525 году Максима обвиняли в еретических мнениях относительно Христа, сидящего одесную Господа, и относительно автономии русской церкви. Вопрос о Христе возник в ходе перевода и касался времени причастия261 во фрагменте «сидящий одесную Отца», встречающемся во многих евангельских и патристических текстах, а также в Никейском Символе веры262. Максима отправили в строгое заключение в монастырь Св. Иосифа Волоцкого. То же обвинение возникло и в 1531 году, но в этот раз речь не шла о работе над переводом Псалтири. После осуждения Максима отправили в тверской монастырь, но местный епископ Акакий относился к нему по-дружески, и он продолжал работать. В 1551 году Максима освободили, вероятно, в результате соглашения между митрополитом Макарием и Иваном IV, и перевели в Троице-Сергиев монастырь, где он и скончался в 1555 году. Многие из этих событий непонятны. Среди контактов Максима Грека – люди, читавшие перевод «Троянской истории» Гвидо, и сам Максим знал этот текст, но ни один из конфликтов его жизни не касался «Троянской истории». Все его переводы, например параллельный греко-славянский текст Псалтири, принадлежали к религиозной литературе263.

В то же самое время работа над переводом с латыни западных религиозных текстов продолжалась благодаря покровительству Макария – сначала архиепископа Новгородского (1526–1542), а затем митрополита Московского (1542–1563). Макарий не сразу оказался во главе Новгородской епархии. После смещения Геннадия в 1504 году кафедра ненадолго осталась вакантной. В 1506–1509 годах ее занимал Серапион, бывший игумен Троице-Сергиева монастыря. Он поссорился с Иосифом Волоцким и в конце концов с великим князем Василием III, что привело к его смещению264. Только в 1526 году, после семнадцатилетнего периода вакантности, новгородскую кафедру занял Макарий. Он был важной персоной и в 1542 году стал митрополитом Московским. Еще в Новгороде он проявил большую активность, приведя в порядок свою епархию, а также поощряя создание религиозной литературы. Макарий стоял за созданием «Великих миней четьих», объемного сборника чтений на каждый день года, организованного в соответствии с непереходящими церковными праздниками (праздниками святых и некоторыми другими, например Успения Богородицы). Первый список миней был составлен для новгородского Софийского собора, второй и третий – для Успенского собора в Кремле (митрополичьей церкви) и, вероятно, для царской библиотеки. Большая часть текста состоит из житий святых, сочинений греческих отцов церкви в славянских переводах, посланий и увещаний русских митрополитов, епископов и монахов. Макарий включил туда также житие и монашеские подвиги (Предание) Иосифа Волоцкого (1 сентября) и его «Просветитель», направленный против еретиков (31 июля). Не пренебрег он и переводами геннадиевского круга, включив всю книгу Иеремии265 и антиисламский трактат Риккольдо, помещенный непосредственно перед «Просветителем»266. Он не включил переведенные Герасимовым антииудейские тексты или сочинения противников Иосифа, Вассиана Патрикеева и Нила Сорского, о монашеской жизни.

Первым известным случаем, когда Макарий заказал перевод с латыни, был выполненный Дмитрием Герасимовым перевод Псалтири с комментарием Бруно Вюрцбургского (ум. 1045), который был завершен в 1535–1536 годах и, вероятно, оказался последним трудом Герасимова267. С того времени толковые Псалтири стали значимой частью русских библиотек, что отражало важность Псалтири для литургии и благочестивого чтения. Чудовская Псалтирь XI века уже включала в себя толкование псалмов Феодорита Кирского (V век), и, похоже, комментарий Феодорита в славянских переводах был самым популярным. Хотя Феодорит и передавал традиционные христианские представления о том, что псалмы пророчествуют о пришествии Христа, он не предложил их сложного аллегорического толкования268. В русских библиотеках имелись также рукописи славянского перевода греческого отца – Афанасия Александрийского269. Бруно написал свое латинское толкование в первой половине XI века, скомпилировав труды предшествующих авторов, но его труд оставался популярным на Западе вплоть до начала XVI века. Его толкование было напечатано в Вюрцбурге в 1485 году, два издания появились в других городах в 1494 и 1497 годах и еще одно – в Лейпциге в 1533 году270. Герасимов, вероятно, использовал одно из этих изданий, поскольку новгородский переводчик работал с печатными книгами, а не с рукописями. Перевод Герасимова копировали в крупных русских монастырях271. Неудивительно, что Макарий включил его в свои «Великие минеи», хотя сразу после них он также поместил и толкование Феодорита272. Помимо этих комментариев ко всему тексту, русские книжники также располагали катенами, как их называли на Западе: сборниками выдержек из более обширных комментариев, сопровождавших каждый стих библейского текста273.

Не вполне ясно, почему Макарий пожелал, чтобы Герасимов перевел этот текст. В заметке о переводе под 1539 годом в Новгородской летописи Дубровского прямо говорится, что сделать его приказал ему Макарий. Летопись Дубровского – текст, составленный под руководством Макария для записи событий городской истории, в том числе многочисленных сообщений о ремонте церквей и монастырей. Под 7044 (1535–1536) годом там сказано, что в правление великого князя Ивана и его благочестивой матери, великой княгини Елены:

Текст летописи не приводит никакой другой причины для перевода, кроме благочестия, и не объясняет выбора комментаторов. В. Томеллери считает, что комментарий Бруно был хорошо известен на Западе, особенно в Северной Германии, с которой Новгород постоянно поддерживал отношения, и потому его и выбрали; кроме того, он, вероятно, был нужен в борьбе с «жидовствующими»275. Составитель традиционного толкования псалмов Бруно отмечал предполагаемое предсказание жизни Христа и его последующее осуждение иудеями. По сравнению с всплеском католического антииудаизма, связанным с Первым крестовым походом 1097 года, текст Бруно был сдержанным276. В то же самое время его сопоставление с экзегетическими текстами, уже доступными в славянской традиции, и с толкованием Феодорита Кирского показывает, что Бруно гораздо больше говорил о евреях, и, конечно, негативно277. Тем не менее ересь «жидовствующих» была искоренена на Руси после собора 1504 года и в 1530‑х годах уже не представляла собой проблемы. Трудно понять, чем именно было столь привлекательно толкование немецкого епископа: возможно, какие-то различия между интерпретациями Феодорита и Бруно были важны для Макария, но их до сих пор не исследовали.

Э. Виммер предполагал, что перевод Герасимова был ответом на «исправление» Максимом Греком славянской Толковой Псалтири278. Поскольку и этот текст не изучен, трудно что-то добавить. Можно лишь сказать, что в посвященном этому труду послании от Максима к Василию III сочинение Феодорита упомянуто как один из трех возможных подходов к толкованию – анагогического, аллегорического и исторического, но неясно, что именно он добавил к самому тексту279. Греческий монах сделал то, ради чего его приглашали в Москву: сверил Толковую Псалтирь, и эта рукопись имела хождение между русскими церковными центрами. У нее нет современного научного издания, она остается неизученной, так что возможно сделать лишь несколько предварительных замечаний. Максим не просто пересматривал более старые тексты – толкования Феодорита или Афанасия. Каждый стих он снабдил серией выдержек из обоих авторов, но также и из многих других сочинений греческой патристической традиции. Предисловием послужило послание великому князю Василию о толковании псалмов. В нем Максим называл авторов, которых никогда не переводили на славянский, таких как Дидим Слепой (IV век), и выдержки из их трудов представлены в Толковой Псалтири. В отсутствие любых исследований можно сказать лишь, что труд Максима был новым в том смысле, что он, вероятно, более пространный280. Трудно понять, возникло ли в результате проведенной Максимом выборки нечто новое или спорное, но его труд не затрагивался на судебных процессах.

Неочевидно, что толкование Бруно было «ответом» на труд Максима. Непонятно, почему латинский текст должен был стать убедительным ответом на сделанный Максимом перевод греческих толкований отцов церкви, хотя Макарий и в самом деле поместил принадлежавший Герасимову перевод комментария Бруно в «Четьи минеи»281. Митрополит также включил туда некоторые сочинения Максима282. Его «Толковая Псалтирь», однако, была переписана в Троице-Сергиевом монастыре и, вероятно, в других центрах книжности, но она не попала в «Великие минеи четьи» Макария283. Отсутствие там Максимовой «Толковой Псалтири» не имеет объяснения. Возможно, Макарий счел, что двух толкований Псалтири достаточно.

Включение толкования Бруно добавило к макариевским «Великим минеям» перевод библейского текста, выделявшийся из славянской традиции не только из‑за самого комментария, но и потому, что основывался на тексте из Вульгаты. Текст псалмов из Вульгаты, которой пользовался Бруно и все остальные на Западе, порой отходил от Септуагинты, на которую опирались все славянские переводы. Например, Пс 86:5 Бруно цитирует так: «Numquid Sion dicet: Homo et homo natus est in ea»284. Перевод Герасимова предсказуемо следует тексту Бруно: «Еда Сион речет человек и человек родися в нем». Затем Герасимов привел комментарии св. Иеронима и Кассиодора, следуя оригиналу Бруно285. В данном случае Вульгата и Септуагинта разошлись. Стандартный текст Септуагинты звучит так: «Meter Sion, erei anthropos, kai anthropos egenethe en aute», не «Me ti Sion», как его прочел св. Иероним286. В Геннадиевой Библии этот текст вслед за церковнославянской версией приводится как: «Мати Сион…»287. В «Великих минеях», включивших перевод Бруно, выполненный Герасимовым, это место воспроизведено по переводу Герасимова и, соответственно, следовало Вульгате: «Еда Сиону речет человек…»288. Далее в рукописи, в комментарии Феодорита на Псалтирь, текст следует Септуагинте / церковнославянскому переводу289. Таким образом, митрополит Макарий Московский включил в свои «Великие минеи» толкования псалмов с переводами из Вульгаты наряду с толкованием, опиравшимся на Септуагинту.

Максим Грек явно понимал разницу: его перевод псалмов от 1552 года (без толкований) следовал Септуагинте290, и он упомянул это обстоятельство в полемике с Хуаном Луисом Вивесом. Испанский гуманист Вивес издал в 1522 году в Базеле «Град Божий» св. Августина, и Максим Грек сумел заполучить его в Россию. Св. Августин цитировал данный псалом по Септуагинте начиная с «Mater Sion», а Вивес прокомментировал: «In nostris libris legimus: Numquid Sion», имея в виду, что версия Септуагинты неверна, а св. Иероним ее исправил. Максим упрекнул Вивеса по этому поводу, сказав, что правильный текст – в Септуагинте, а не у св. Иеронима. Далее он отметил, что Сион – духовная мать человечества, даровавшая ему новое рождение и вскормившая его молоком мудрости Троицы. Этой интерпретации нет в толковании Феодорита291. Не было ее и в «Толковой Псалтири» Максима Грека, куда тот поместил обычный набор комментариев из трудов авторов, которых он использовал по всему тексту292. Максим следовал православной традиции, а не католической.

Однако каким бы ни оказалось окончательное объяснение противоречий между Герасимовым, Макарием и Максимом Греком, единственный вывод, который можно сделать с уверенностью, – высший иерарх Русской православной церкви желал получить перевод псалмов с толкованием католического епископа, опиравшегося в своем труде на Вульгату. Латинский текст не пугал ни его, ни его переводчика. Возражал Максим, греческий монах с Афона, несмотря на свое итальянское образование, однако его версия текста псалмов и толкования, составленного по греческим патристическим сочинениям, не стала главной. Сохранившиеся рукописи обоих толкований, Бруно и Максима, происходят из крупных монастырских библиотек России. Русская церковная элита через свои библиотеки, а также через толкования «Великих миней» предлагала читателям как традиционно православную, так и католическую версию псалмов.

Корпус переводов с латыни на Руси состоял преимущественно, но не исключительно, из религиозных текстов. Рукопись первой половины XVI века из библиотеки Кириллова монастыря содержит составной текст, скомпилированный из переводов Лактанция, а также некоторых переводов библейских текстов Вульгаты, взятых из Геннадиевой Библии293. Примерно в середине XVI века появился русский перевод сочинения Максимилиана Трансильвана (фон Зевенборгена) «De Moluccis insulis» («О Молуккских островах») 1523 года, рассказа о кругосветном путешествии Фернана Магеллана, который до сих пор остается одним из главных источников, посвященных этому событию. Перевод был, вероятно, сделан в 1520‑х годах294. Наконец, одним из последних переводов царствования Василия III снова оказалось наставительное сочинение, на этот раз перевод или адаптация рассказа о Богоматери Лоретской. Появление на Руси этого рассказа стало результатом дипломатических контактов между папой Климентом VII и великим князем Василием III, являвшихся частью кампании папы и императора по привлечению Руси в антиосманскую коалицию295. Их усилия в конце концов оказались безуспешными, однако привели к серии контактов, имевших большой культурный резонанс на Западе, – появлению записок императорского посланника Сигизмунда фон Герберштейна о России и рассказа Паоло Джовио о его беседах с Дмитрием Герасимовым. Папа послал своего представителя обратно в Москву вслед за Герасимовым, а в ответ Василий III отправил второе посольство, которое возглавил Еремей Трусов. В 1528 году Трусов привез в Россию сочинение о Лорето296. Еще один труд, посвященный османской теме, который перевели на Руси, – это глава из сочинения «De Europa» Энея Сильвио Пикколомини (папы Пия II) о падении Константинополя. Перевод мог быть сделан Максимом Греком297. Светским трудом, вероятно, конца XVI века, был перевод «Liber de arte distillandi» Иеронима Бруншвига из Страсбурга (1500), немецкоязычного сочинения, которое представляло собой частичный перевод медицинского учебника Марсилио Фичино «De Vita» (1489)298. Соответствующая глава стала единственным отрывком из известного произведения ренессансной литературы, переведенным на русский язык в XVI столетии.

Книги и чтение

Наличие переводов с латыни, в основном религиозных текстов, но с небольшим вкраплением светских сочинений, вызывает вопрос о распространении грамотности, круге чтения и книжной культуре в России XVI века, особенно среди придворных, светской элиты, бояр и высших слоев дворянства. Базовый уровень грамотности русских элит мало отличался от уровня элит в остальной Европе, хотя в западной историографии иногда появляются противоположные утверждения. На Западе подавляющее большинство представителей элиты было грамотным, умели и читать, и писать, однако этот уровень был достигнут в течение XVI века. В Испании, например, к концу столетия все аристократы были грамотными, но многие из дворян более низкого статуса не могли написать своих имен299. Свидетельством грамотности на Руси и на Западе считается способность поставить свое имя на документе, счете, завещании или же на каком-то политическом документе, таком, например, как решения Земского собора 1566 года. Самая обширная серия изученных документов происходит из архива важнейшего русского монастыря – Троице-Сергиевой лавры близ Москвы. Документы свидетельствуют, что уровень грамотности резко вырос: в правление Ивана III только 10% свидетелей могли написать свои имена, а в правление его сына Василия III таких было уже 37–38%. Во время регентства при малолетнем Иване IV этот уровень вырос до 55%, в первые годы самостоятельного правления, до 1564 года, – до 71%, превышал 70% на протяжении остальной части столетия, достигнув 79% к 1605 году300. Выведение имени на документе называлось «прикладыванием руки» («руку приложити») и понималось как правовое действие. Сохранившиеся судебные дела проясняют значение фразы и показывают широкое распространение практики301. Хорошим показателем грамотности бояр стал Земский собор 1566 года, созванный Иваном IV для обсуждения Ливонской войны. Из восемнадцати присутствовавших там бояр только двое не смогли «приложить руку»302.

Умение читать и подписать имя, конечно, не обязательно свидетельствует о том, что круг чтения превосходил уровень начального образования. Обычно читать учились по Псалтири на церковнославянском языке, так что ученики по крайней мере могли понимать литургию и чаще всего читали отрывки из Писания, а также правовые документы, написанные на неформальном, не «церковном» языке. Некоторое представление о чтении представителей боярской элиты создают записи о владении книгами, но это – сложная тема, потому что частных боярских архивов от этого периода и вплоть до XVII века не сохранилось. Записи о вкладах в монастыри порой говорят о книгах, которыми владели бояре, но в таких источниках, естественно, указана только благочестивая литература. Монастырские вклады не говорят нам о том, были ли у бояр летописи, не говоря уже о более светских текстах.

Большую группу источников составляют записи о переписывании рукописных книг, содержащиеся в самих рукописях. Эти пометы показывают, кто был заказчиком переписывания книг – особого искусства, которому были обучены клирики или княжеские дьяки. Конечно, сами бояре не переписывали книг, не составляли они и обычные правовые документы303. Существует относительно полный корпус записей в рукописных книгах XVI века, основанный на пометах, в которых упомянуты имена переписчиков и, во многих случаях, заказчиков книг. Из 733 книг с именами заказчик указан в 314 рукописях. Поскольку книги происходили из церковных библиотек, неудивительно, что 169 заказчиков были клириками, а 45 – боярами и дворянами (в 71 случае статус заказчика не определен, или же они принадлежали к более мелким социальным группам)304. В числе сорока пяти книг, заказанных переписчикам землевладельцами, – рукописи, заказанные семью боярами или их семьями до 1584 года (Булгаков-Куракин, Воронцова, Воротынский, Кутузова, Третьяков, Тучков-Морозов, Ховрин-Головин)305. Это не такое уж большое число, учитывая, что обычно в думе заседали от двадцати до тридцати бояр, но источники едва ли исчерпывающие и происходят почти исключительно из церковных библиотек. Среди заказчиков – две женщины: Елена Ивановна Воронцова, вдова В. М. Воронцова, павшего жертвой боярских распрей в эпоху малолетства Ивана IV, и Евдокия Кутузова, дочь боярина С. И. Воронцова306. Мужчины этого клана, насколько известно, не приказывали переписывать для них книги. Князья Воротынские из числа последних удельных князей, служивших великим князьям московским, входили в состав думы с 1550 года. Они были щедрыми покровителями книжного дела и книги вкладывали в небольшой монастырь в своих землях307. Все эти книги в конце концов попали в церковные библиотеки, но пометы не поясняют, переписывались ли они для того, чтобы потом стать вкладом в монастырь, или же оказались в монастырях при жизни заказчика.

Значение церковных помет отчетливо видно в истории вклада книг князя Д. И. Немого-Оболенского в Иосифо-Волоцкий монастырь в 1566 году. Монахи записали, что в 7074 году (1565–1566) «прибыли» книги князя, двенадцать книг, в основном литургических, но включавших также жития святых (св. Сергия и других) и книгу против новгородских еретиков308. Оболенский получил звание боярина в 1552 году и на протяжении следующего десятилетия оставался важной фигурой в боярской думе. Он впал в немилость у Ивана Грозного, в 1565 году был сослан в монастырь и вскоре умер309. Другими словами, книги, которые он подарил Волоцкому монастырю, не копировались специально для этой цели: вклад был сделан во время распределения оставшегося имущества, когда сам князь принял монашество. Записи семьи Тучковых-Морозовых также показывают ограниченность церковных источников. В 1520 году боярин М. В. Тучков-Морозов приказал слуге («паробку») переписать восемь гомилий св. Григория Богослова (Назианзина) с толкованием Никиты Гераклейского (ок. 1100). Переписчик назван Насоном, о чем говорит цифровая криптограмма. Двадцать пять лет спустя, в 1545 году, сын боярина Василий Михайлович Тучков-Морозов приказал своему собственному «паробку» Богдану, сыну Якима Ростовского, переписать гомилии св. Иоанна Златоуста. Богдан выразил надежду, что его труд поможет ему покаяться в грехах и обрести спасение310. Оба текста – благочестивые сочинения греческих отцов, созданные для чтения (или слушания), не для литургического использования. Оба были переписаны слугами больших бояр, младший из которых, В. М. Тучков-Морозов, первым в России процитировал перевод «Истории разрушения Трои»311.

Библиотеки представителей русской светской элиты XVI века представляют собой большую загадку. Записи копирования книг подразумевают, что такие библиотеки существовали, но прямые упоминания есть только о двух из них – библиотеке Ивана IV и библиотеке Строгановых. Библиотека Ивана Грозного и русских царей в целом стала объектом фантастических слухов уже в XVI веке, а современные ученые колеблются в диапазоне от скептицизма до осторожного допущения ее существования. Нет нужды обращать внимание на большое количество латинских и греческих книг – этому нет подтверждения, а вот более скромные упоминания о русских и славянских книгах дают некое представление о том, что хранил Иван Грозный в своих царских палатах в Московском Кремле. Самый полный список включает более сотни книг, но в нем указаны и вклады в монастыри (эти книги могли годами использоваться в царских палатах в Кремле или же специально переписывались как дар). Книг, упомянутых в дворцовых записях или других прямых источниках, меньше. Большинство из них – обычные благочестивые и литургические книги, Псалтирь, служебники и библейские книги, использовавшиеся в литургии, например Евангелия312. В числе благочестивых трудов были сочинения отцов церкви и писателей-монахов, а также полемическое сочинение Иосифа Волоцкого против еретиков «Просветитель»313. Там также было несколько летописей, что не удивительно, учитывая официальный характер некоторых из них314. В списке нет книг, которые могут быть идентифицированы как переводы латинских текстов, заказанные Геннадием или Макарием. Иван Грозный, должно быть, имел экземпляр Геннадиевой Библии 1499 года: в Острожской Библии 1581 года, которая в точности ее воспроизводит, имеется предисловие, где сказано, что текст был доставлен печатником Волыни Михаилом Гарабурдой от царя из Москвы315. При этом такая рукопись, как Лицевой летописный свод, была создана при дворе, а Макарий заказывал переписывание разнообразных переводных западных (католических) текстов наряду с трудами греческих отцов в их славянских версиях.

Библиотека Строгановых – одна из немногих, от которой остались записи. Строгановы не были боярами, но были достаточно высокопоставленными и влиятельными людьми. К началу XVII века они были уже настолько богатыми, что получили особый статус «именитых людей», а не просто «гостей», как другие представители купеческой элиты316. Они также были ближе ко двору, нежели другие купцы. Строгановы получили земли на севере и на Урале прямым пожалованием царя, а в 1566 году подали Ивану Грозному прошение включить их земли в опричнину. Относительно большое число записей, сделанных о них или ими самими, включает списки книг и связано с разделом в 1578 году имущества между двоюродными братьями317. Состав подлежавшей разделу библиотеки Аники Строганова (1497–1569) приблизительно напоминал библиотеку Ивана IV. В ней были отдельные книги Библии (а не Библия в одном томе или томах с таким заглавием), литургические тексты, сочинения греческих отцов церкви, много житий святых, пять книг разных летописей (в том числе два «Хронографа», то есть всемирные истории) и две исторические повести, одна – о падении Константинополя, а другая озаглавлена просто «Троя»318. Это мог быть краткий рассказ, «Повесть о пленении», но она, похоже, до XVII века не появляется отдельно от русского «Хронографа». То же самое верно и по отношению к кратким редакциям перевода «Истории» Гвидо, так как рукописные источники этих редакций не появляются до 1620 года319. Наиболее вероятно предположение, что это пространная версия повести Гвидо. В то же время в библиотеке Строгановых не было книг, которые можно было бы идентифицировать как переведенные с латыни тексты из Библии или какие-либо другие, например толкование псалмов Бруно Вюрцбургского. Среди книг, похоже, были печатные библейские тексты белорусского печатника Франциска Скорины, но не было рукописи Геннадиевой Библии320. Этому же образцу следовали и книжные вклады Строгановых в церкви и монастыри321.

Библиотеки Западной Европы демонстрируют и контрасты, и некоторые параллели. К концу XV века библиотеки королей и правителей были довольно обширными и включали множество религиозных книг. Библиотека Франциска I Французского была большой, а среди его любимых светских книг была одна, озаглавленная «Разорение Трои большая», вероятнее всего, французская версия «Истории разрушения Трои» делле Колонне – либо один из ранних переводов, либо труд Жака Миле322. Франциск был не одинок в своих вкусах. Король Англии Генрих VIII имел среди своих книг и французский перевод, и латинский оригинал323. Библиотека императора Максимилиана I включала два экземпляра книги о «разрушении Трои» («Zerstörung der Statt Troya»), скорее всего, перевод труда делле Колонне, сделанный Гансом Мейром324. В самой ранней описи библиотеки короля Польши (1510) доминировали религиозные сочинения, но среди ее томов было две латинские истории Трои, отражавшие интересы короля Александра325. Должно быть, то были латинские тексты Гвидо делле Колонне, сочинение которого не было переведено на польский язык326. В этих королевских библиотеках также хранились версии романа об Александре, многочисленные средневековые хроники и некоторые труды античных историков, по большей части в вернакулярных переводах, наряду с миссалами, часословами и благочестивыми наставлениями.

За пределами королевских дворов библиотеки представителей западных элит в начале XVI века почти неизвестны, но с течением времени ситуация быстро менялась. Даже с учетом этого самые известные библиотеки представителей элит во второй половине XVI века – это библиотеки ученых, подобных антикварию сэру Роберту Коттону или же математику, астрологу и алхимику Джону Ди. Были описаны некоторые библиотеки аристократов, например библиотека барона Ламли в Англии, а также книги некоторых английских и французских аристократок. Результаты каталогизации предсказуемы. Мужчины-аристократы чаще, чем женщины, учили латынь, так что в известных библиотеках мужчин больше книг на латыни, но и в женских библиотеках такие книги встречаются. Некоторые знатные женщины владели латынью и другими иностранными языками (известный пример здесь – королева Елизавета Английская). Библиотеки по большей части были не слишком обширными по стандартам позднейших времен, насчитывая часто меньше сотни томов, а иногда – ближе к двум или трем сотням. Как можно ожидать, значительная часть книг, порой до половины, – религиозного содержания. Во всех западных библиотеках были светские книги образовательного характера, хотя и в популярных версиях, например книги о медицине, растениях или животных, а рыцарские романы встречались повсеместно. Последние часто присутствовали в ренессансных версиях, например сочинения Ариосто, или же, в более традиционной форме, «Амадис Гальский». Книги об истории и делах управления тоже присутствовали, в основном рассуждения об идеальных монархах, например «Reloj de principes» (1529) Антонио Гевары – европейский бестселлер. В западных библиотеках также были труды классических авторов древности в вернакулярных переводах, на латыни и на греческом языке, и ни одна из них не появлялась в русских библиотеках того времени327.

Для историка главной проблемой является радикальное различие в типах источников из России, Западной Европы и даже Польско-Литовского государства. Не существует описей библиотек Московской Руси или других подобных записей, даже придворных, до XVII века, а сохранившиеся рукописи склоняют чашу весов в сторону церковных библиотек. Именно история восприятия переведенных текстов, таких как история Троянской войны, делает возможным восстановить равновесие и проследить распространение переводных светских трудов по крайней мере среди придворной элиты.

Хотя усилия по переводу с латыни религиозных и светских текстов из Западной Европы и не изменили основной ориентации русской культуры на православие, но они привнесли в религиозную культуру новые элементы, некоторые из них – светские. Самым поразительным было появление религиозных переводов до этого отсутствовавших библейских книг, теперь переведенных с Вульгаты, и толкование Псалтири Бруно Вюрцбургского, но были и другие. Переводы не остались незамеченными, потому что книга Бруно и некоторые другие тексты латинского происхождения попали в «Великие минеи» митрополита Макария. Были также и светские тексты, «внешние» в русской терминологии того времени. В Византии православное мировоззрение сочеталось с динамичной светской культурой, опиравшейся на рецепцию древнегреческого наследия. На Руси оно было недоступным, но в XV веке и позднее в русские библиотеки начали проникать из Западной Европы светские сочинения. Некоторые из них были произведениями православных славян, например сербская версия «Романа об Александре». Гораздо более важным новшеством стал перевод «Истории Трои» Гвидо делле Колонне. Этот труд пространнее, чем роман об Александре, более подробный, он является блестящим примером средневековой западноевропейской – в данном случае сицилийской – литературы. Русские заимствовали такие повести, поскольку рассматривали их как историю, а не роман, а история опиралась на божественный план. Тем не менее читатели двух последних повестей, включая Ивана Грозного, использовали их в светском контексте. Такое использование не должно удивлять, поскольку именно двор и церковные иерархи, заседавшие в Кремле, ответственны за появление переводов и других инноваций. Необходимое для понимания светского контекста обращение к романам об античной истории, созданным во Франции и на Сицилии, объяснит, насколько новой для России стала эта версия повести о Троянской войне.

Глава 3. Сицилия и Троянская война

В начале XVI века жители Руси были уверены, что в религиозных спорах с католическим Западом именно их позиция верная, но они не считали, что эти разногласия должны заставить их отказаться от латинских Библий или строителей церквей – итальянцев. Неизвестный автор также перевел на славянский язык историю Троянской войны сицилийского поэта и писателя Гвидо делле Колонне, написанную в 1287 году и все еще популярную в начале XVI века328. Делле Колонне следовал версии этой известной со времен Античности истории, которая обрела популярность в XII столетии как один из стихотворных romans d’antiquité – «Роман о Трое» (Roman de Troie) Бенуа де Сен-Мора. Бенуа родился в долине Луары, во владениях английской династии Плантагенетов, и предполагаемым заказчиком или по крайней мере адресатом была жена короля Англии Генриха II Элеонора Аквитанская329. Гвидо делле Колонне многое позаимствовал из этой версии для своего прозаического повествования, предназначавшегося для сицилийской аудитории конца XIII века. Гвидо был судьей в Мессине, втором по значению городе Сицилии после Палермо, и оказался свидетелем бурных событий своего времени: последних лет правления Фридриха II, императора и короля Сицилии, борьбы за престол после его смерти и завоевания его родных мест Карлом Анжуйским, Сицилийской вечерни и установления власти Арагонской династии на Сицилии. На Руси почти ничего не знали о событиях, которые стали фоном для сочинения, старательно переведенного на русский язык.

Начиная с середины XIX века история, которую рассказали Бруно и Гвидо, классифицировалась учеными как роман. Это один из «романов об античности», третьего цикла средневековых французских романов, наряду с артуровским и повестями о Карле Великом. Средневековые романы прославились как величайшие проявления идеалов рыцарственности – доблести, чести, щедрости и прочих рыцарских добродетелей. Эти добродетели наиболее ярко проявлялись при дворах короля Артура и Карла Великого330. В романах античного цикла они тоже присутствовали, но были не столь очевидными. Рыцарские идеалы оставались ключевыми для всех французских романов, в том числе и для сочинений Сен-Мора, но насколько это верно для Сицилии? Был ли юг Италии в конце XIII века достаточно «феодальным», чтобы интересоваться рыцарскими романами? Какова была роль рыцарской идеологии в средневековой Италии331?

Более того, считали ли средневековые читатели эти романы просто историями, вымыслом в современных понятиях? То, что некоторые из романов были стихотворными, не имело значения, поскольку существует и много средневековых хроник в стихах. Как мы увидим, Гвидо делле Колонне верил, что его основные источники были заслуживающими доверия повествованиями об исторических событиях, свободными от поэтических измышлений Гомера и Вергилия. В последние десятилетия ученые также осознали, что средневековые читатели (или слушатели) считали их рассказами о подлинных событиях, подобными хроникам короля Франции и Англии. На Руси перевод сочинения Гвидо включали в серии текстов, составлявших цикл всемирной истории, так что его, должно быть, тоже считали рассказом об исторических событиях. Были ли они романами или историями, сочинения Гвидо и Бенуа представляют те же проблемы, что и романы-вымыслы. Одна из проблем – историческая основа текстов. Основой для труда Гвидо была драматическая история Сицилии его времени.

Сицилия в XIII веке

Сицилия XIII столетия представляла собой общество, во многих своих аспектах похожее на более крупные государства Западной Европы – Францию, Англию, испанские королевства, Бургундию и Священную Римскую империю. Сицилия и Южная Италия в целом не были похожи на общества и государства Центральной и Северной Италии своего времени – Флоренцию, Сиену, Милан или Венецию. Последние были городами-государствами, в которых городская элита поглотила и подчинила себе феодальных сеньоров сельской местности, установила контроль над окружавшей города сельской округой и сформировала более или менее республиканские правительства в городах.

Сицилия и юг, напротив, были феодальными монархиями332. Короли Сицилии – такой титул они носили – правили многочисленными, богатыми и могущественными феодальными баронами, отчасти местными, а отчасти приезжими французами, прибывшими с армией норманнов, а позднее – и с Анжуйской династией. Как и в остальных странах Западной и Северной Европы, города пользовались самоуправлением и обладали влиянием, но не доминировали в такой степени, как в Северной и Центральной Италии. Короли после 1130 года правили отчасти с согласия парламента (curia generalis), включавшего в себя представителей городов с 1221 года – даты принятия Мессинских ассиз. Первым французским завоевателем Сицилии был Роджер I Нормандский, который в 1061–1090 годах отвоевал остров у арабского эмирата Сицилия. Его сын Роджер II в 1130 году принял титул короля Сицилии. Оба они правили составным королевством, их подданными были арабы в Западной Сицилии и греки на востоке острова и в многочисленных анклавах на континенте. Норманны сумели сплавить эти части вместе, вопреки часто проявлявшейся оппозиции островных баронов. Короли правили из Палермо, центра блестящей космополитичной придворной культуры.

[258] Иванов А. И. Литературное наследие. С. 39–89.

[259] Синицына Н. В. Максим Грек. С. 64–65. Сделанный Максимом перевод Псалтири с толкованием изучали только лингвисты. См.: Горский А. В., Невоструев К. И. Описание славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки. Ч. 2: Писания святых отцов и толкование Священного Писания. М.: Синодальная типография, 1857. С. 83–101. Максим предпослал своему труду обращение к великому князю Василию: Максим Грек. Сочинения преподобного Максим Грека, изданные при Казанской духовной академии. Ч. 2. Казань: Типография Губернского правления, 1860. С. 296–319; Максим Грек. Сочинения. Т. 1 / Ред. Н. В. Синицына. С. 151–166; Журова Л. И. Авторский текст Максима Грека: рукописная и литературная традиция. Ч. 1 / Ред. Н. Н. Покровский. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2008. С. 178–200; Ковтун Л. С., Синицына Н. В., Фонкич Б. Л. Максим Грек и славянская Псалтырь (сложение норм литературного языка в переводческой практике XVI в.) // Восточнославянские языки: Источники для их изучения: Сб. ст. / Ред. Л. П. Жуковская, Н. И. Тарабасова. М.: Наука, 1973. С. 99–127.

[260] ПСРЛ. Т. 24. С. 222; Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской Империи археографической экспедициею Императорской Академии наук (далее – ААЭ). Т. 1: 1294–1598. СПб.: Типография II‑го Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1836. С. 141–145. Сын боярский Беклемишев, служивший великому князю, был признан виновным в оскорблении Василия III и казнен в 1525 году, см.: Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 270–289; о его семье см.: Михайлова И. В. Служилые люди Северо-Восточной Руси в XIV – первой половине XVI века. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003. С. 110–113.

[261] Имеется в виду причастие как часть речи. – Прим. науч. ред.

[262] Судные списки Максима Грека и Исака Собаки / Ред. Н. Н. Покровский, С. О. Шмидт. М.: Главное архивное управление, 1971. С. 90–96, 99; Иконников В. С. Максим Грек и его время. С. 469–471; Синицына Н. В. Максим Грек. С. 130–145.

[263] Интерлинеарная славяно-греческая Псалтирь 1552 г. в переводе Максима Грека / Ред. И. В. Вернер. М.: Индрик, 2019.

[264] Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI вв. С. 200–201; Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 104–111.

[265] ОРСК ГИМ. Синодальное собрание. № 997. Л. 28–53 (1 мая).

[266] Там же. Л. 462–474 (31 июля).

[267] См.: Tomelleri V. S. Il Salterio commentato di Brunone di Würzburg; латинский текст Бруно Вюрцбургского см.: Expositio Psalmorum // Patrologia Latina (далее – PL). Т. 142. Paris: Migne, 1853. Col. 50–530. Текст включал Псевдо-Афанасиев символ веры: Томеллери В. С. «Исповедание веры» Псевдоафанасия Александрийского (Symbolum Athanasianum) в церковнославянском переводе Дмитрия Герасимова // Latinitas in the Slavonic World. Nine case studies / Ed. by V. S. Tomelleri, I. V. Verner, A. Lukianowicz. Berlin: Peter Lang, 2018. P. 113–172.

[268] Theodoret of Cyrus. Interpretatio in Psalmos // PG. Т. 80. Paris: Migne, 1860. Col. 857–1998; Ashby G. W. Theodoret of Cyrrhus as Exegete of the Old Testament. Grahamstown, South Africa: Rhodes University, 1972. О рукописной традиции см.: Погорелов В. Толкования Феодорита Кирского на Псалтирь в древнеболгарском переводе. Варшава, 1910; Вершинин К. В. Полный славянский список толковании Феодорита Кирского на Псалтирь // Palaeobulgarica / Старобългаристика. 2018. Т. XLII. Вып. 4. С. 3–36.

[269] Например: ОР РГБ. Ф. 173/I. № 23. Л. 1–225 об. (1459); Толковая Псалтирь Афанасия Александрийского // ОР РГБ. Ф. 173/III. № 109 (начало XVI века).

[270] Tomelleri V. S. Il Salterio commentato. P. 55, 59.

[271] Ibid. P. 88–99; ОР РГБ. Ф. 98. № 12 (из новгородского монастыря).

[272] ОРСК ГИМ. Синодальное собрание. № 997. Великие Четьи Минеи. Л. 873 об. – 1059 об. (20 августа).

[273] Вершинин К. В. Неизвестный древнерусский толковый перевод (катена на Псалтырь) // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова. 2018. Т. 16. С. 90–118.

[275] Tomelleri V. S. Il Salterio commentato. P. 66–67.

[276] Lotter F. «Der Gerechte wird seine Hände im Blut des Gottlosen waschen»: Die Reaktivierung des theologischen Antijudaismus im Psalmenkommentar des Bruno von Würzburg // Aschkenas. Bd. 10. H. 1. S. 43–115.

[277] Ср. наиболее антииудейские фразы у Бруно, приведенные в: Lotter F. Der Gerechte. S. 85–99, с толкованием тех же псалмов у Феодорита: PG. Т. 80. Col. 947–954, 965–972, 1268–1282, 1295–1304, 1753–1766.

[278] Wimmer E. Novgorod. S. 126–137. Этот перевод отчасти стал причиной конфликта Максима с митрополитом Даниилом: Синицына Н. В. Максим Грек. С. 130–145.

[279] Максим Грек. Сочинения. Т. 2. С. 286–319.

[280] См., например: Максим Грек. Псалтирь Толковая. Первая часть, и послание к Василию III // ОР РНБ. Соловецкое собрание. № 1040/1049. (https://kp.rusneb.ru/item/reader/tolkovanie-na-psaltir-4 – последнее обращение: 04.08.2025), а также: ОР РГБ. Ф. 98. № 60 (XVI век, кафисмы 11–20).

[281] Великие Четьи Минеи (20 августа) // ГИМ. Отдел рукописей и старопечатных книг. Синодальное собрание. № 997. Л. 458–829.

[282] Иосиф [Левицкий, архим.]. Подробное оглавление Великих четьих миней всероссийского митрополита Макария. М.: Синодальная типография, 1892. С. 470; Великие Четьи Минеи (31 августа) // ОРСК ГИМ. Синодальное собрание. № 997. Л. 1413–1435; Максим Грек. Сочинения. Т. 1. С. 267–322, 399–434.

[283] Иванов А. И. Литературное наследие. С. 40–43.

[284] Bruno of Würzburg. Expositio Psalmorum. Col. 323.

[285] Журова Л. И. Авторский текст Максима Грека. Ч. 2: Сочинения / Ред. Н. Н. Покровский. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2011. С. 265, 274; Псалтирь Толковая Брунона Вюрцбургского // ОР РГБ. Ф. 304/1. № 87. Л. 237.

[286] Septuaginta / Hrsg. A. Rahlfs, R. Hanhart. Stuttgart: Deutsche Bibelgesellschaft, 2006. Bd. 2. S. 94; Biblia Sacra Vulgata / Hrsg. V. Loch. Regensburg: Georg Joseph Manz, 1883. Bd. 2. S. 204.

[287] Библия 1499 года. Т. 4. М.: Новоспасский монастырь, 1997. С. 220.

[288] Великие Четьи Минеи (20 августа) // ОРСК ГИМ. Синодальное собрание. № 997. Л. 659.

[289] Theodoretus // PG. Т. 80. Col. 1565–1566; Великие Четьи Минеи (20 августа) // ОРСК ГИМ. Синодальное собрание. № 997. Л. 987.

[290] Интерлинеарная славяно-греческая Псалтирь. С. 567.

[291] Aurelius Augustinus. De civitate Dei / Hrsg. B. Dombart. Bd. II. Leipzig: Teubner, 1918. P. 975–976 (Lib. XVII. Cap. 16). (Репринт изд.: Aurelius Augustinus. De civitate Dei. Basel: Froben, 1552); Журова Л. И. Авторский текст Максима Грека. Ч. 1. С. 468–481; Ч. 2. С. 265, 274; Bushkovitch P. Maksim the Greek. P. 309–312.

[292] ОР РГБ. Ф. 98. № 60. Л. 60–61 об.

[293] Ромодановская В. А. Сочинения Лактанция в переводе русских книжников рубежа XV–XVI вв. // ТОДРЛ. Т. 54: Памяти Д. С. Лихачева / Ред. О. В. Творогов. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. С. 407–434.

[294] Казакова Н. А. Западная Европа в русской письменности. С. 131–146; Казакова Н. А., Катушкина Л. Г. Русский перевод XVI в. первого известия о путешествии Магеллана (перевод письма Максимилиана Трансильвана) // ТОДРЛ. Т. 23: Литературные связи древних славян / Ред. Д. С. Лихачев. Л.: Наука, 1968. С. 227–252. По мнению Н. А. Казаковой, наиболее вероятным переводчиком был Герасимов.

[295] Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений. М.: Наука, 1980. С. 213–218.

[296] Плюханова М. В. Культ Божьей Матери Лоретской, его русские параллели и связи // ТОДРЛ. Т. 58 / Ред. Н. В. Понырко. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 689–696; текст: Русский феодальный архив XIV – первой трети XVI века / Ред. В. И. Буганов: В 5 т. М.: Изд-во АН СССР, 1987–1992. Зд.: Т. 3 / Сост. А. И. Плигузов. М.: Изд-во АН СССР, 1987. С. 537–542.

[297] Клосс Б. М. Максим Грек – переводчик повести Энея Сильвия «Взятие Константинополя турками» // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник. 1974 г. М.: Наука, 1975. С. 55–61.

[298] Сапожникова О. С. Европейское издание эпохи Возрождения (Liber de arte distillandi): причины избирательности русского перевода // ДРВМ. 2019. Т. 78. № 4. С. 175–193. Переводчик должен был знать и немецкий язык, и латынь: Сапожникова О. С. Лицевой травник Сергея Шелонина: список с перевода русского врача XVI века // Вестник Альянс-Архео. Вып. 15 / Ред. С. Н. Кистерев. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2016. С. 11–40; Ficino Marsilio. Three Books on Life / Ed. and transl. by C. V. Kaske, J. R. Clark. Tempe, AZ: MRTS, 1998; Da Costa C. M. Marsilio Ficino and Medicine // Friend to Mankind: Marsilio Ficino (1433–1499) / Ed. M. Shepherd. London: Shepheard-Walwyn, 1999. P. 167–180.

[299] Houston R. A. Literacy in Early Modern Europe. 2nd ed. Abingdon; New York: Routledge, 2013. P. 129–139, 142.

[300] Miller D. B. Saint Sergius of Radonezh: His Trinity Monastery and the Formation of the Russian Identity. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2010. P. 239–243, 250.

[301] Halperin C. J. Three «Hands» and Literacy in Muscovy during the Reign of Ivan IV // Canadian-American Slavic Studies. 2017. Vol. 51. № 1. P. 29–63.

[302] Собрание государственных грамот и договоров (далее – СГГД). Ч. I. М., 1813. № 192. С. 545–556.

[303] Halperin C. J. Three «Hands». P. 57–62.

[304] Усачев А. С. Книгописание в России XVI века: по материалам датированных выходных записей: В 2 т. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2018. С. 444–445.

[305] Там же. Т. 1. С. 375–410.

[306] Там же. С. 380–381, 396. В. М. Воронцов не был боярином на момент казни, но он происходил из боярского клана, а его сын позднее стал боярином: Kollmann N. S. Kinship and Politics: The Making of the Muscovite Political System, 1345–1547. Stanford: Stanford University Press, 1987. P. 238–239.

[307] Усачев А. С. Книгописание. Ч. 1. С. 381–383. Kollmann N. S. Kinship and Politics. P. 240.

[308] Книжные центры Древней Руси: Иосифо-Волоколамский монастырь как центр книжности / Ред. Д. С. Лихачев и др. Л.: Наука, 1991. С. 40.

[309] Филюшкин А. И. История одной фальсификации: Иван Грозный и «Избранная Рада». М.: Изд-во МГУ, 1998. С. 66–68, 84, 90, 96, 104–105, 118–119, 128–129, 136, 150–151, 158, 168, 178, 190, 198; Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М.: Мысль, 1964. С. 137–139.

[310] Усачев А. С. Книгописание. Т. 1. С. 275–278, 405–406; Т. 2. С. 81–82, 180–181.

[311] Нет прямых доказательств того, что рукописи изготавливали для монастырей: первая из них входит в собрание рукописей Академии наук в Санкт–Петербурге, формировавшееся из нескольких источников. Вторая рукопись происходит из библиотеки Воскресенского монастыря, основанного патриархом Никоном в 1656 году, и за предшествовавшее столетие рукопись могла попасть туда разными путями.

[312] Зарубин Н. Н., Амосов А. А. Библиотека Ивана Грозного. Реконструкция и библиографическое описание. Л.: Наука, 1982. С. 30–59, 67–86. Авторы предоставили достаточно информации по каждой книге, что исключает более сомнительные версии.

[313] Там же. С. 44–45, 48.

[314] Там же. С. 41–42.

[315] Бiблiя [Острожская Библия]. Острог, 1581. Репринт: Львiв: Україньске Бiблiйне Товариство, 2006. С. 8. Гарабурда был литовским послом в России в 1572–1573 годах. Скрынников Р. Г. Царство террора. СПб.: Наука, 1992. С. 445, 469–470.

[316] Введенский А. А. Дом Строгановых в XVI–XVII веках. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1962.

[317] Мудрова Н. А. Библиотека Строгановых (вторая половина XVI – начало XVIII в.). Екатеринбург: УрО РАН, 2015. С. 39–148, 315–316.

[318] Там же. С. 53–54, 315.

[319] Троянские сказания. С. 148–160.

[320] Мудрова Н. А. Библиотека Строгановых. С. 68–70.

[321] Там же. С. 70–73.

[322] Quentin-Bauchart E. La Bibliothèque de Fontainebleau. Paris: Paul, Huard et Guillemin, 1891. P. 8; Knecht R. J. Francis I. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 270–273.

[323] The Libraries of King Henry VIII. P. 19, 198.

[324] Gottlieb T. Büchersammlung Kaiser Maximilians I. S. 92, 103 (второй экземпляр – на немецком языке); Wiesflecker H. Kaiser Maximilian I: 5 Bde. München: Oldenbourg, 1971–1986, зд.: Bd. 5. München, 1986. S. 299–301.

[325] Gębarowicz M. «Na śladach polskich bibliotek królewskich». S. 113–139; Topolska M. B. Czytelnik i książka w Wielkim Księstwie Litewskim w dobie Renesansu i Baroku. Wrocław: Ossolineum, 1984. S. 184, 204–205 (автор полагает, что список не имел отношения к королевской библиотеке); Pirożyński J. Royal Book Collections in Poland during the Renaissance // Libraries and Culture. 1989. Vol. 24. № 1. P. 21–32 (автор считает, что речь шла о королевской библиотеке). Поскольку документ происходит из Литовской метрики – архива Великого княжества Литовского – и составляет часть описи имущества двора короля Александра, он, скорее всего, относится к королевской библиотеке. Одна из двух историй Троянской войны была подарком «князя Грегора», которого Мечислав Гембарович идентифицировал как литовского магната Григория Станиславовича Остика: Gębarowicz M. «Na śladach polskich bibliotek królewskich». S. 126. Йозеф Вольф, однако, отнес этот клан к «псевдокнязьям», которые стали использовать титул гораздо позже. «Князем Грегором / Григорием», жившим в правление Александра – великого князя литовского и короля польского, мог быть князь Григорий Борисович Глинский, Григорий Федорович Одинцевич, Григорий Иванович Одицевич-Бариновский или Григорий Сенский. Князья Одинцевичи были местными магнатами из Полоцкой земли, Сенские – из-под Могилева. Единственным из них, кто мог иметь контакты с королем, был князь Григорий Борисович Глинский, погибший в сражении против татар в 1503 году: Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy od końca czternastego wieku. Warsaw: Gebethner i Wolff, 1895. S. 79, 281, 281, 456, 666; Przybiliński R. Ród książąt Glińskich. T. I. Zabrze: Infort Editions, 2017. S. 251–252, 293–296.

[326] Krzyżanowski J. Romans polski wieku XVI. S. 37–43.

[327] Jayne S., Johnson F. R. The Library of John, Lord Lumley: The Catalogue of 1609. London: British Museum, 1956; Quentin-Bauchart E. Les femmes bibliophiles de France: 2 t. Paris: Damascène Morgand, 1886; Hackel H. B. The Countess of Bridgewater’s London Library // Books and Readers in Early Modern England / Ed. by J. Andersen, E. Sauer. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2001. P. 138–159; Neale J. E. Queen Elizabeth I. Garden City, NY: Doubleday, 1957. P. 13–15.

[328] Литературы о Гвидо делле Колонне немного, при всей его популярности и влиянии в Средневековье. См.: Gorra E. Testi inediti di storia Trojana. Turin: C. Triverio, 1887. P. 101–151; Chiàntera R. Guido delle Colonne, poeta e storico latino del sec. XIII e il problema della lingua della nostra primitiva lirica d’arte. Napoli: Casa Editrice «Federico & Adria» di P. Federico, 1956; D’Agostino A. Le gocce d’acqua non hanno consumato i sassi di Troia: materia troiana e letterature medievali. Milan: CUEM, 2006. Большая часть работ о Гвидо посвящена его поэзии, потому что ее хвалил Данте, о чем см. ниже.

[329] Основные работы о Бенуа: Bezzola R. R. Les origines et la formation de la littérature courtoise en Occident (500–1200): 3 parts. Paris: Honoré Champion, 1958–1963, зд.: 3me partie: La société courtoise: littérature de cour et littérature courtoise. Paris, 1963. P. 287–291; Jung M.-R. La légende de Troie en France; Malatrait S. «Si fier tornei»: Benoîts Roman de Troie und die höfische Kultur des 12. Jahrhunderts, Hamburg: Hamburg University Press / Verlag der Staats- und Universitätsbibliothek Hamburg, 2011. Более широкий контекст по периоду и региону см. в: Warren W. L. Henry II. Berkeley, CA: University of California Press, 1973; Flori J. Aliénor d’Aquitaine: la reine insoumise, Paris: Payot, 2004; Chauou A. Les Plantagenêts et leur cour 1154–1216. Paris: PUF, 2019, особ. P. 193–294.

[330] О понятии рыцарственности и связанном с ним идеях см., помимо прочего: Flori J. L’essor de la chevalerie, XIe – XIIe siècles. Genève: Droz, 1986; Bumke J. Höfische Kultur: Literatur und Gesellschaft im hohen Mittelalter: 2 Bde. München: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1986; Bouchard C. B. «Strong of Body, Brave and Noble»: Chivalry and Society in Medieval France. Ithaca: Cornell University Press, 1998; Kaeuper R. Medieval Chivalry. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

[331] Об этом см.: Sposato P. W. Forged in the Shadow of Mars: Chivalry and Violence in Late Medieval Florence. Ithaca; London: Cornell University Press, 2022. P. 1–6.

[332] Chalandon F. Histoire de la domination normande en Italie et en Sicile: 2 t. Paris: A. Picard et fils, 1907; Matthew D. The Norman Kingdom of Sicily. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.