Троянская война в России XVI столетия: читать начало книги онлайн

О мотивации Павла II можно лишь строить предположения. Основной нарративный источник, посвященный его понтификату, – жизнеописание папы, составленное Гаспаре да Верона и Микеле Каненси, – ничего не говорит о Руси, но сообщает, что самыми влиятельными кардиналами были Марко Барбо, кардинал-епископ Виченцы и племянник папы, и Виссарион. О Марко Барбо биографы писали: Павел «использовал старания кардинала Марко Барбо, чтобы разобраться в делах и вести их… В сложных вопросах [он использовал] энергию и мудрость Виссариона». Еще два кардинала занимались юридическими вопросами, однако Барбо и Виссарион, видимо, пользовались наибольшим влиянием107. Стоило ожидать, что именно Виссарион будет играть главную роль в устройстве брака Зои, как ее опекун и как влиятельный человек в курии Павла II. Тот факт, что итальянцы в Москве были уроженцами Виченцы, епископом которой был Марко Барбо, оказалось совпадением, но совпадением полезным. В биографии немного говорится о внешней политике папы. О Палеологах говорится лишь, что Павел платил триста золотых монет в месяц детям Фомы Палеолога, «который привез в Рим голову св. Андрея», и перечисляет детей – Андрей, Мануил «и их сестра». Сестра была только одна – Зоя, и ее даже не назвали по имени108.

Общий контекст политики Павла II на востоке более или менее понятен. Подобно предшественнику, Пию II, Павел был сильно обеспокоен расширением Османской империи на Балканах и в Восточном Средиземноморье. Падение Константинополя и Пелопоннеса сделало ситуацию особенно опасной. В 1470 году Венеция потеряла Эвбею (Негропонт), но удержала Крит и в 1475 году приобрела Кипр. Среди островов Эгейского моря только генуэзский Хиос, Родос и маленькое герцогство Наксос оставались под управлением (западных) христиан. Генуя удерживала Каффу в Крыму до 1475 года. На материке южнее Дуная почти все было подвластно туркам, так как Сербия и Босния к 1463 году стали турецкой территорией. Только Венгрия в XV веке с переменным успехом отбивалась от турок. Единственная попытка организовать крестовый поход из Венгрии в 1444 году закончилась поражением под Варной. Таким образом, главными союзниками папского престола были Венеция, Венгрия и, до определенного предела, Генуя. Проблема заключалась в том, чтобы найти союзника для сдерживания мощи Османской империи, а большая часть стран, не имевших с ней общей границы, были не слишком в этом заинтересованы. Поэтому союзников приходилось искать в дальних странах – например, Узун Хасана, правителя государства Ак-коюнлу в Иране, или в новом русском государстве, которое Иван III строил в Москве109.

Какими бы ни были изначальные мотивы Павла II, после 1468 года он продолжил контакты. 14 октября 1470 года он отправил послание королю польскому Казимиру с просьбой позволить русским послам пересечь его страну на пути в Рим110. В какой-то момент в 1471 году венецианцы, похоже, отправили в Москву Джованни Баттисту Тревизана, чтобы обсудить возможность союза против турок, и с ним приехал Антонио Джисларди от папы Павла. Оба они прибыли 10 сентября111. Тревизан установил контакт с Вольпе, который сказал ему, что займется его делом. Венецианцы разгневались, когда Вольпе весной 1472 года вернулся в Италию, оставив Тревизана в Москве. Вольпе возглавил посольство, которое Иван III 16 января 1472 года отправил за Зоей с письмами папе Павлу и Виссариону. Русские летописи сообщают: в пути послы узнали, что папа Павел умер, а нового папу зовут Каллист. Позднее они узнали, что новым папой стал Сикст, и поменяли имя в своих грамотах112. По пути в Рим Вольпе встретился с Виссарионом в Болонье, и кардинал написал городу Сиене, Эрколе д’Эсте, маркизу феррарскому, и другим, что устройство брака – его забота, так как его долг – позаботиться о греческих изгнанниках113. Вольпе и его спутники прибыли в Рим в мае. Самое полное описание их пребывания там и свадьбы содержится в консисторском дневнике кардинала Джакопо Амманати-Пикколомини, который сто́ит рассмотреть отдельно. Есть и другие источники. Итальянские источники, упоминающие брак Зои, удивительно многочисленны, учитывая, что он едва ли был важнейшим событием в истории папского престола или города Рима и что сохранность источников в Италии XV века неравномерна – их много в одних сферах и недостаточно в других. На свадьбе присутствовала Клариче де Медичи, урожденная Орсини – молодая жена Лоренцо Медичи, находившаяся тогда в Риме. Вместе с ней был Луиджи Пульчи, позднее прославившийся как автор «Большого Морганта» (1483). Он оставил юмористическое описание Зои, некрасивой и очень толстой: «норчийский окорок, гора жира». Неясно, говорит ли этот комментарий больше о Зое или о самом Пульчи, известном своими пародиями114. Послы Галеаццо Мария Сфорцы, герцога миланского, сообщили о первом приеме в мае, а также о прощальной аудиенции, состоявшейся 21 июня 1472 года115. Другие ватиканские источники добавляют детали, которые подтверждают общий ход событий и расписывают выплаты, сделанные папской курией Зое и русскому посольству для покрытия расходов и приобретения подарков невесте116.

Выбор супруги

Итальянские источники позволяют ответить на два важных и взаимосвязанных вопроса. Когда (и почему) в Риме приняли решение о браке и какой религии придерживалась невеста? Ответ на первый вопрос находится в письмах Виссариона и в дневнике кардинала Амманати.

Ни в одном из сохранившихся документов кардинала Виссариона за 1468–1471 годы не упоминается брачное предложение. Известны письма от мая 1472 года, периода, когда русское посольство приближалось к Риму, но они очень краткие. Виссарион ездил во Францию с миссией от папы Павла II и встретил русских послов, когда оказался в Болонье. Он написал властям Сиены, что встретил посла «великого правителя Руси» со свитой, которые направлялись в Рим, «чтобы жениться на племяннице императора греков от имени своего господина» («ut nepotem imperatoris Graecorum pro domino suo desponsaret»). Другими словами, соглашение уже было достигнуто и никаких сомнений насчет него не было: посол должен был жениться на племяннице греческого императора от имени своего господина и повелителя. Кардинал просил сиенцев хорошо принять посольство, если на обратном пути в Москву с невестой оно окажется у них, поскольку всегда стремился позаботиться об отпрысках греческих принцев, проявляя мягкость и благоволение117. Из письма следует, что соглашение было достигнуто в Москве предыдущим летом (1471 года), когда там был Вольпе. Виссарион был важной фигурой среди восемнадцати кардиналов курии Павла II и после смерти последнего стал одним из возможных кандидатов в понтифики. Однако вместо него выбор курии пал на Франческо делла Ровере, принявшего имя Сикст IV. Новый папа оказался очень настойчивым в своих политических делах, однако нет свидетельств того, что в вопросе о браке он расходился во мнении со своим покровителем, Павлом II. Сикст получил кардинальскую шапку в 1467 году и с того времени оставался влиятельной фигурой, хотя и не в такой степени, как Виссарион. Он принадлежал к тому же кругу интеллектуалов, что и греческий прелат, хотя и не входил в число близких к тому людей. Сикста IV связывали дружеские отношения и с кардиналом Амманати118. Проблемы, начавшиеся после прибытия русского посольства, вряд ли проистекали из изменения политического курса.

Если Виссарион был уверен, что брачный договор уже согласован, то дневник Амманати создает несколько другое впечатление. Записки кардинала Амманати указывают на сомнения и дискуссии, но чтобы понять смысл его рассказа, необходимо внимательно рассмотреть сам документ. В значительной части проблема заключается в том, что Пирлинг, чей труд до сих пор был основным источником описания событий для ученых, использовал изданный Лодовико Муратори в 1723 году том 23 «Историописателей Италии» («Rerum italicarum scriptores»), памятник мысли XVIII века, имевший, однако, существенный недостаток119. Муратори использовал рукопись, в которой дневник кардинала Амманати был помещен перед «Римским дневником» («Diarium Romanum») куриального чиновника Джакопо Герарди да Вольтерра, чью фамилию он тоже передал неверно. Муратори, как первые антикварии, думал, что это Маффеи. Пирлинг счел большую часть рассказа не относящейся к делу, как он его понял, но объяснил расхождение ошибками плохо информированного секретаря Маффеи120. После публикации работы Пирлинга итальянские ученые взялись за переиздание текстов, обнаруженных Муратори, применяя более современные исследовательские методы, и сделали открытие: другие рукописи, содержавшие историю Герарди, кроме той, что использовал Муратори, не включали записи за 1472–1479 годы. Рассказ об этих годах изначально был отдельной работой, которую добавили к труду Герарди только в рукописи Муратори. Содержание рассказа указывает на кардинала Амманати как на автора текста, охватывавшего ранний период. Два сочинения были совсем разными. Оба были составлены на латыни, но Герарди написал живую, наполненную сплетнями историю событий начиная с 1480 года, причем многие из них были хорошо известны как в Риме, так и во многих итальянских городах121. Другой, более ранний текст, дневник, представлял собой источник из ближнего круга, описывавший действия и дискуссии папы и кардиналов, а также некоторые другие тесно связанные события. Издатель обоих текстов Энрико Карузи сумел указать в качестве автора Амманати как влиятельную фигуру среди кардиналов122. Как отметил Карузи, дневник Амманати напоминает современные секретарские заметки о работе правительственной комиссии или заседании парламента. Кардинал Амманати записывал появление в папской консистории послов и их миссии с кратким резюме дискуссий. Первая заметка о посольстве Вольпе из Москвы посвящена его прибытию 22/24 мая и включает отметку о том, что послов разместили на холме Монте-Марио к северу от Ватикана. Согласно Амманати, задержка с приемом возникла в результате споров о религии русских. «Некоторые» не знали точно, какая она. Кардиналы решили принять брачное предложение, почтить послов и провести венчание в базилике Св. Петра. Состоялась и дискуссия, причем в пользу решения были «приведены доводы» («allatae rationes»): русский князь признал решения Флорентийского собора и больше не принимает митрополита из Константинополя. Последнее, несомненно, было верно, но вот первое – некорректно. О вере послов следовало осведомиться, однако даже если бы выяснилось, что русские – еретики, этот факт не сделал бы брак недействительным («coniugia… irrita») и в любом случае почести и доброта скорее привели бы заблудших чад в лоно матери-церкви123. Теперь события могли идти своим чередом.

Прием состоялся в Ватикане 25 мая, и сохранилось два его описания. Присутствовавшие на приеме миланские послы сообщили, что русские послы представили приветствия от Ивана III и принесли в дар соболей, выразив почтение таким образом, что его можно было истолковать как акт подчинения. Затем папа Сикст IV поблагодарил их за то, что они прибыли ради брака с сестрой молодых деспотов Мореи. Он назвал ее дочерью его, папы, и кардиналов и выразил пожелание, чтобы она венчалась в базилике Св. Петра. Вот и все, что он сказал, согласно изысканиям Пирлинга. Единственная отсылка к теме религии – это истолкование миланскими послами жеста почтения послов как акта подчинения. Поскольку Вольпе был католиком, а Георгий Траханиот – возможно, греком-униатом, подчинения и следовало ожидать124. Амманати привел больше деталей, нежели миланцы. Он записал, что послы отдали поклон папе (поцеловав его ноги: «pedibus apostolicis… reverentiam persolverunt»), и привел резюме письма от Ивана к папе, в котором содержалась фраза «percussa manu fronte» – очевидный перевод выражения «челом бьет». Сикст похвалил Ивана за принятие решений Флорентийского собора, разрыв с Константинополем и желание вступить в брак с женщиной, воспитанной Святым Престолом125.

Датируемый 1490‑ми годами русский летописный рассказ о приеме в Риме в некоторых отношениях удивительно точен и подробен. В нем указаны правильные даты прибытия посольства в Рим (23 мая) и отъезда с Зоей (24 июля) и отмечено, что послы провели в городе тридцать два дня. Эти детали предполагают, что летописец имел доступ к русским официальным документам. В летописи подчеркнуто, что послы прибыли к папе Сиксту и кардиналу Виссариону (снова титулованному именно так). Послам были оказаны почести со стороны папы и Палеологов, затем они отбыли с невестой. Виссариона там, конечно, не было, хотя в тексте прямо и не утверждается, что он находился в Риме: там сказано лишь, что посольство было направлено к нему и папе. В летописи опущено описание венчания по доверенности и речей, произнесенных на приеме126. Летописец, по сути, не противоречил дневнику Амманати, однако привел намного меньше деталей. Амманати остается основным источником, позволяющим не только описать события, но и понять, чего курия ожидала от брака Зои. Согласно этому рассказу, главной темой была возможность распространения унии церквей на Московское государство. В глазах пап и влиятельных кардиналов, в частности Виссариона, русские были, вероятно, уже склонны к унии, а если и нет, Зоя должна была оказать влияние в пользу такого решения.

Кроме того, могли возникать и внешнеполитические выгоды, главным образом надежда на заключение союза с Русью против турок, что было основной задачей папской политики по крайней мере с 1440‑х годов127. Вдобавок с 1463 по 1479 год Венеция находилась в состоянии войны с Османской империей на суше и на море. У папского престола не было армии или флота, однако он мог побудить других к союзу и предоставлению финансовой поддержки правителям, сражавшимся против турок, например венгерским королям или Скандербегу в Албании. Когда Вольпе и «грек Юрий» прибыли в Рим в 1468 году, казалось, что папский престол готов к новому усилию128. На самом деле в следующие несколько лет ничего особенного не произошло: смерть Скандербега в начале года положила конец усилиям в этом направлении, но Венеция продолжала войну с переменным успехом, за которым последовала большая потеря – Негропонта (Эвбеи) в 1470 году. Павел II мог только поощрять эти действия, тем более что его отношения с Венецией были сложными, несмотря на его происхождение. Что бы он ни планировал относительно Ивана III, папа Сикст IV продолжил его политику, и Софья отправилась в Москву. Стремление папы наладить контакт с Москвой соединилось с усилиями венецианцев. В сентябре 1471 года в Москву прибыли Антонио Джисларди и Джованни Баттиста Тревизан. Джисларди привез охранные грамоты Павла II для послов из Москвы в Рим, но Тревизан прибыл из Венеции, что было частью венецианского плана привлечь Большую Орду на свою сторону против турок. Тревизан и Вольпе не поладили, как мы уже отмечали, так что из этой миссии ничего не вышло, но Венеция продолжила свои усилия в последующие годы, отправляя послов через Москву, чтобы те попытались добраться до Ирана, где Республика надеялась заключить союз с Узун Хасаном против Османской империи129. Из всех этих планов ничего не вышло, если не считать нескольких описаний России, составленных Барбаро и Контарини, и в 1479 году Венеция закончила войну с турками, утратив Негропонт, но приобретя Кипр.

Строго говоря, предположения о мотивации папского престола относятся к истории католической церкви, а не России. Тем не менее русские должны были иметь некоторые представления о причинах, побудивших папу одобрить брак, – хотя бы о тех, о которых рассказали им Вольпе и другие. Если Павел II пытался распространить унию на Россию, то Иван III должен был вести очень тонкую и коварную дипломатическую игру, даже если он ограничивался намеками, ни разу не дав прямого обещания. Подобным же образом, если Вольпе сказал князю, что папа ищет нового союзника против турок, трудно представить, что такое предложение получило бы одобрение в Москве. В то время Иван III был занят Новгородом и своими отношениями с наследниками Золотой Орды, в особенности с Большой Ордой в Астрахани и, в определенной степени, с Крымом (независимым до 1475 года). Конфликт с Османской империей ему был совершенно не нужен130. В отсутствие новых источников невозможно пойти дальше спекуляций относительно мотивации папы или Ивана III. Можно утверждать лишь, что великий князь московский и всея Руси согласился жениться на принцессе-католичке (униатке) из Рима.

Религия Зои

Религия Зои Палеолог – главный вопрос, связанный с ее свадьбой, детально разъясняющий отношение московского двора и церкви к католичеству. Поскольку Зоя была подопечной папы, сложно поверить, что она, в соответствии с семейными предпочтениями, не была воспитана в Риме католичкой или по крайней мере униаткой. Об этом прямо говорит письмо Виссариона от 1465 года, где сказано, какое воспитание должна была получить девушка и ее братья. Наставники должны были водить их в латинские церкви, и им полагалось следовать латинскому обряду131. Родственники Зои были беженцами, жили на выплаты от папы и Виссариона, кроме того, греческая церковь была не в состоянии оказать какое-либо влияние. Как мы уже отметили, после 1453 года патриарший престол был предметом борьбы греческих прелатов, и их соперничество осложнялось необходимостью получить одобрение султана. В 1469–1472 годах за патриаршество боролись не менее трех претендентов: Дионисий, Марк Ксилокарав и Симеон Трапезундский132. Ни один из них не имел контактов с Палеологами, а также с Русью или даже Литвой. Изложенная Амманати и миланскими послами история русского посольства в Рим в 1472 году свидетельствует о том, что римская курия считала Зою католичкой. Она была обвенчана по доверенности в Риме, в соборе Св. Петра, самом священном месте западной церкви.

Русские летописи, хотя они и замалчивали вопрос о религии, предоставляют достаточно информации, чтобы подтвердить: Зоя прибыла в Москву католичкой. В этом была причина смены ее имени с Зои на Софью. Смена имени не была произвольным действием, она соответствовала правилам русской церкви в отношении принятия католиков в православную церковь. Важным (и единственным) текстом в русской версии православного канонического права, содержавшим комментарий по данному вопросу и доступным на Руси в XV веке, было новгородское сочинение XII века «Вопрошание Кириково». Этот труд представлял собой ответы Нифонта, епископа Новгородского (1131–1156) на вопросы, которые ему задавал священник Кирик. Там было сказано, что католиков, желавших стать православными, нужно было помазать (не перекрещивать) после восьмидневного поста и отказа от католического вероучения. Однако, как сказал епископ, если некто, крещенный в католической церкви, хотел перейти в православие, сначала нужно было сделать следующее: «…пусть ходит в церковь семь дней. Ты же сначала нареки ему имя». Русская церковь не изменяла правил в этом вопросе до семнадцатого столетия133. Подобная же практика существовала и в Византии, хотя историки редко писали об этом. Несколько византийских императоров женились на католичках, и последние при этом почти всегда меняли имена. Смена имени символизировала их принятие в православную церковь и сопровождалась миропомазанием (а не перекрещиванием)134.

Принятие Зои в православную церковь и миропомазание, следовательно, должны были иметь место, хотя составленные десятилетия спустя русские летописи утверждали, что Софья уже была православной, и не упоминали ее прежнего имени. Поскольку те же летописи проигнорировали принадлежность кардинала Виссариона к униатам, их авторы явно не хотели описывать ситуацию корректно135. Остальная часть русской версии истории выдержана в том же духе. Когда Зоя покинула Рим, ее сопровождали двое, «грек Дмитрий» от ее братьев, а в качестве папского легата («лягатос») – Антонио Бонумбре, епископ Аяччо на Корсике. На эту кафедру он был поставлен Павлом II в 1467 году136. В Москву также отправились и другие слуги Зои137. После путешествия через Германию и по Балтийскому морю Зоя и ее свита 11 октября прибыли в Псков, а оттуда направились в Москву. Пока они ехали по русским землям, при дворе великого князя узнали: папа приказал, чтобы перед Бонумбре несли латинский крест («крыж»). Эта новость требовала обсуждения, так что Иван III «начат о сем мыслити съ матерью своею [Марией Ярославной] и з братьею и з бояры своими». Одни считали, что не стоит спорить об этом («не бранити»), другие говорили, что на Руси никогда не оказывали таких почестей латинскому кресту, кроме как во времена Исидора, а он отпал от веры. Иван послал к митрополиту Филиппу. Тот ответил, что Бонумбре с его крестом нельзя пускать в город, а если их пустят, то тогда он, митрополит, покинет столицу через другие ворота, потому что оказать почести другой вере («чюжой вере») значило оскорбить свою собственную. Иван приказал епископу приехать без процессионного креста и убрать его. После некоторых колебаний Бонумбре повиновался. Вольпе [«Фрязин наш Иоанн денежник»] сказал, что русские должны почтить римского посланника и его страну, как его чтили там, «а онъ отверъгъся веры христианъскыя, звался франком ихъ веры, а крещение наше потаил, и все творил тамо, яко же и они творятъ». Зоя и ее свита въехали в Москву 12 ноября138. Ее немедленно обвенчали с великим князем, и сам митрополит совершил обряд в Успенском соборе (а точнее, в деревянной церкви, стоявшей на его месте, пока планировалось строительство нового каменного храма) в присутствии правящей семьи, двора и римского посольства. Затем Бонумбре и другие римляне встретились с Тревизаном и Вольпе и узнали об их разногласиях, но Иван арестовал обоих139. Проведя в Москве одиннадцать недель, римская делегация уехала домой в конце января 1473 года140.

Существует еще одна русская версия рассказа о прибытии Зои и ее свадьбе. Она содержится в дополнении к летописи начала XVI века – во Второй Софийской летописи. Эта летопись получила свое заглавие, потому что входила в состав библиотеки Софийского собора в Новгороде. В отличие от других, она не была написана при московском дворе. Хотя приведенный в ней рассказ местами запутан, в нем есть сообщение о том, что русское посольство отправилось в Рим просить руки «Зинаиды», дочери царя Мореи. В этой версии не Иван запретил Бонумбре прибыть в Москву с крестом, но боярин Ивана князь Федор Давидович Стародубский, которого великий князь отправил приветствовать послов. Затем следует очень запутанная версия конфликта между Вольпе и Тревизаном. Наконец, во Второй Софийской летописи говорится, что Ивана и Софью венчал не митрополит, а коломенский протопоп Осия141. То, что венчание совершили вскоре после прибытия невесты, не случайно. На 14 ноября по православному календарю приходится Филиппово заговенье, последний день, когда можно было устраивать свадьбы до Рождественского поста, длившегося с 15 ноября до Рождества142. Однако Вторая Софийская летопись – сложный источник. Она была написана почти через пятьдесят лет после событий, и к ней любят обращаться историки, уставшие от придворных летописей, в которых великий князь почти всегда благочестив и храбр. Летопись периодически критикует митрополита, так что она, скорее всего, происходила из монастыря143. Но делает ли это ее более точной? Правдивее ли в ней показано отношение русских к западной церкви? В ней упоминается конфликт с Бонумбре, есть версия рассказа о сомнениях митрополита Филиппа и даже искаженная версия первого имени Зои. На самом деле она лишь подтверждает, что приведенная придворными летописями история была написана для того, чтобы утаить проблемы, порожденные католическим воспитанием Зои. В русские церковные круги проникла информация о реальной ситуации («Зинаида») и о сомнениях митрополита. Эта версия истории еще четче объясняет, почему греческой принцессе дали новое имя перед свадьбой с Иваном III.

Итальянцы и греки в Кремле

На протяжении почти двух столетий с Софьей было связано множество утверждений, самым популярным из которых было «византийское влияние», хотя, как оказалось, оно представляло собой скорее фантазию, нежели реальность. Софья привезла с собой свиту, в составе которой было несколько греческих семей, сыгравших важную роль в политической и культурной жизни Руси. Историки-русисты обычно рассматривают греков в Москве как представителей греческого народа и культуры. Приехавшие, несомненно, были греками по национальности и, возможно, до определенной степени знакомы с греческой культурой. Однако их полезность для русской дипломатии заключалась в знании Западной Европы и латыни, а не в их греческом происхождении.

Первыми греками в Москве стали бояре Ховрины, которые жили на Руси с начала XV века. Они были греками из Крыма, из семьи Габра (как они сами утверждали), правившей маленьким княжеством Феодоро (к северо-востоку от бывшего византийского Херсонеса) под эгидой Золотой Орды, а позднее – крымских ханов144. Крымские греки находились в тесном контакте с итальянскими (преимущественно генуэзскими) городами на побережье полуострова, однако большинство греков, которые, как считается, прибыли с Софьей, жили в Италии. Самыми важными из них были братья Юрий и Дмитрий Мануиловичи Траханиоты и сын Дмитрия Юрий. Старший Юрий – видимо, тот самый «Юрий грек», который в 1468 году приехал в Рим с посланием к папе, что, как мы видели, привело к свадьбе. Российские историки часто утверждают, что Траханиоты приехали на Русь с Софьей, однако об этом прямо не говорит ни один источник: при всей своей правдоподобности эта версия – всего лишь предположение ученых145. Траханиоты появляются в русских источниках в 1480‑х годах, и несомненно, что все трое: Дмитрий, Юрий и Юрий Дмитриевич – присутствовали вместе с Софьей на свадьбе дочери Ивана III, поскольку они упомянуты в записях как бояре Софьи146. Юрий Траханиот был опытным дипломатом, который начиная с 1489 года несколько раз ездил в Священную Римскую империю на переговоры с императорами Фридрихом и Максимилианом. По пути он остановился ради переговоров с датским королем147. Его брат Дмитрий, как кажется, был вхож в круг архиепископа Геннадия в Новгороде148. Сын Дмитрия Юрий, известный как Юрий Малый, тоже был влиятельным дипломатом: он ездил к тевтонским рыцарям, в Священную Римскую империю и в Турцию. Он стал казначеем великого князя (что означало, что он также контролировал все документы, касавшиеся внешней политики) и был тем самым человеком, который, согласно Сигизмунду Герберштейну, посоветовал Василию III взять себе русскую жену. Василий согласился, и с этого начался обычай смотрин невест, сохранявшийся до конца XVII века149. Согласно этим свидетельствам, Траханиоты обладали определенными знаниями и навыками, необходимыми для отношений с западноевропейскими государствами, что подразумевало знание итальянского языка и самое важное – латыни. Они должны были также знать и греческий, но он мог быть полезен только в отношениях с Османской империей, так как многие посредники в контактах турок с другими странами были греками150.

Еще одна греческая семья, прибывшая на Русь, – Ралли, дипломаты на Руси и в Италии151. Они происходили с Пелопоннеса и служили последним деспотам Мореи, в том числе и Фоме. Они последовали за ним в Италию после 1460 года и сражались на стороне Венеции во время ее войны с турками на полуострове152. Непонятно, как Ралли были связаны с Русью, а особенно загадочен Никола Ралли, который объявился в 1461 году в Милане, называя себя гонцом от «царя Руси». Более важным был приезд некоего Ивана Раля Палеолога из Стамбула в Москву в 1485 году153. Три года спустя Иван III послал Дмитрия и Мануила Ралли в Италию – Венецию, Рим и Милан – с известиями о своей победе над Казанским ханством. Они вернулись в Москву в 1490 году, привезя с собой брата Софьи Андрея Палеолога, а также строителей, пушкарей, серебряных дел мастеров и злополучного врача, магистра Леона, венецианского еврея. В венецианских записях о посольстве нет никаких упоминаний о лингвистических затруднениях. Даже если Ралли и в самом деле раньше жил в Стамбуле, а не просто проезжал через столицу Османской империи, он должен был знать итальянский или латынь154. Ценность Ралли заключалась в их способности работать в Италии, а не в греческом происхождении. Они сыграли важную роль, помогая усилиям Ивана III перестроить Кремль, помимо прочего, в итальянском духе. Планы отражали московский интерес к итальянской инженерии и технологии – интерес, который можно проследить уже в повестях русских клириков о Флорентийском соборе и который проявился в найме на службу Джана Батисты делла Вольпе в качестве главы денежного двора в 1450‑х годах.

Иван III перестраивал Кремль с размахом. Он приказал возвести те стены, которые существуют и сейчас, Успенский собор и другие сооружения155. Почти все его архитекторы были итальянцами, и они продолжали работать в Москве и ее окрестностях до 1530‑х годов. Болонец Аристотеле Фиораванти приехал в Москву в 1475 году вместе с возвращавшимся домой из Венеции русским посольством Семена Толбузина156. Русский придворный летописец отметил приезд Фиораванти как важное событие: «Тое же весны [1475] месяца марта на великъ день пришел из Риму посол к великому князю Семен Толбузин, а привез с собой мастера муроля [строителя], кои ставит церкви и полаты, Аристотеля именем, такоже и пушечник тои нарочитъ лити их и бити ими, и колоколы и иное все лити хитръ велми». 17 апреля в том же сочинении по другому поводу сказано: «мистръ Венецеискыи Аристотель начат разбивати церкви Пречистыа непадшиа стены новыя, и разби того дни два столпа, да и предние двери и стены передние разби много». Затем, в июле «Венецеискои муляръ Аристотель начат рвы копати на основание церкви Пречистои Богородици, глубина рвовъ две сажени [4,3 м], а во ином месте и того глубле»157. Задачей Фиораванти было перестроить кремлевский Успенский собор, митрополичью церковь Успения Богородицы, главную церковь Руси. Проблема заключалась в том, что в начале 1472 года уже была сделана попытка построить новый храм, увеличив его и при этом повторив форму собора Рождества Богородицы во Владимире. Строители провели измерения и попытались воспроизвести владимирскую церковь158. К несчастью, кремлевская церковь рухнула в 1474 году из‑за плохого раствора159. Фиораванти разобрал оставшиеся руины. Согласно Второй Софийской летописи, он поехал во Владимир посмотреть на собор, похвалил его и сказал: «Это работа наших мастеров»160. Имел ли он в виду, что собор напомнил ему старинные итальянские храмы, например собор Св. Марка в Венеции? Общие планы собора Св. Марка и собора во Владимире очень похожи, хотя декоративные схемы и различаются.

Успенский собор Фиораванти не похож на типичные примеры ренессансной архитектуры. Там на самом деле есть некоторые «ренессансные» элементы, в том числе и пропорциональность фасада, но здесь нет ни намека на античность – важнейший элемент новых зданий Флоренции. Такой результат можно объяснить двумя соображениями. Одно из них – в том, что Фиораванти приехал не из Флоренции, а из Болоньи, архитектура которой до 1475 года оставалась вполне консервативной, и работал в Милане, ненамного ее превосходившем. Другая причина – в том, что итальянец должен был построить православный храм в русской традиции, и образцом для него был собор во Владимире. В целом строение московского и владимирского соборов сходно. Поразительно похожи внешние фасады, они квадратной формы, с выступающей апсидой, хотя во владимирском соборе больше внутренних опор. Очевидно, Фиораванти смог возвести более прочные опоры, нежели русские строители XII века во Владимире. Единственным отличием кремлевского собора от владимирского образца был закрытый высокий иконостас, который стал обычным в Москве только в XV веке161.

Фиораванти был опытным строителем и архитектором. Он родился в Болонье около 1420 года, работал в родной Болонье, Венеции, затем – на Франческо I Сфорцу, герцога Миланского, и возвратился в Болонью перед отъездом в Москву162. Одним из его друзей был архитектор и писатель Филарете (Антонио Аверлино), создатель бронзовых дверей базилики Св. Петра (1445), на которых, помимо прочего, были изображены участники Флорентийского собора, в том числе и греческая делегация. В 1451 году Филарете уехал в Милан и там построил главную проездную башню для миланского замка Сфорца, разрушенную взрывом в начале XVI века, но реконструированную в начале XX века по старым изображениям163. Она и сейчас известна как башня Филарете. Последний также упомянул Фиораванти в своем «Трактате об архитектуре» («Trattato della architettura», 1464). Книга Антонио Филарете прославилась благодаря плану идеального города Сфорцинда, названного так в честь миланской династии164. Книга представляла собой один из первых примеров ренессансного городского планирования и состояла из серии диалогов, в которых планы города сочетались с описаниями путешествий (реальных или воображаемых) вокруг Милана. Одним из спутников автора в этих путешествиях был «Летистория» – анаграмма имени Аристотеле, то есть Фиораванти. В четырнадцатой книге трактата Филарете описал проект города-порта, собрата Сфорцинды, в котором должна была быть статуя «Цогальи» (то есть Галиаццо – Галеаццо Сфорцы). Ее должен был изваять Донателло с двумя скульпторами и поместить на колонну – «Летистория», человек «molto perito in questi ingegni di tirare pesi» («очень опытный в трюках с перетаскиванием тяжестей») (книга 14). Далее Филарете описал воображаемое путешествие в поиске строительного камня для порта и поручил доставить его болонцу Аристотеле, «quell facitore di macine… ben intendente di misure» («этому изготовителю машин… искусному в измерениях») (книга 15). Затем Филарете взял Аристотеля с собой в новом поиске, на этот раз железной руды, из Милана на юг до Павии и Пьяченцы, а потом в холмы, где обнаружили литейную мастерскую (книга 16)165. Слова Филарете хорошо отражают карьеру Фиораванти в Италии, где он работал на строительстве каналов, мостов, ремонтировал колокольни и занимался другой инженерной работой. Единственным известным построенным им зданием является Успенский собор в Кремле.

Искусствоведы обычно утверждают, что Успенский собор воспроизвел форму собора во Владимире, но с использованием лучших (итальянских) строительных технологий. Это и в самом деле верно, однако идея о том, что моделью должен был послужить собор во Владимире, в реальности была высказана в придворных летописях применительно к описанию предыдущей версии – рухнувшему зданию 1472–1474 годов постройки166. В придворных летописях нет упоминания о владимирском образце в связи с Фиораванти. Единственным источником, связывающим его с этим храмом, была Вторая Софийская летопись, где рассказывается, как архитектор решил, что собор во Владимире – работа итальянцев167. Есть, однако, и другой источник, сообщающий о рассуждениях Фиораванти о строительстве церквей. И это – опять-таки Филарете. Вся седьмая книга его трактата посвящена обсуждению собора для его идеального города. Он должен быть квадратным в плане, и в этот квадрат должен быть вписан греческий крест, обозначенный колоннами, поддерживающими свод. У храма должен был быть один центральный купол и четыре звонницы по углам. Филарете считал, что христианская церковь должна иметь своей основной формой крест168. Он не объяснил, почему нужно было предпочесть греческий крест обычному латинскому, напоминавшему распятие. В Северной Европе многие соборы и церкви имели в плане латинский крест, но у них также были и готические арки, которые Филарете терпеть не мог. В итальянских церквях зачастую не было заостренных готических арок, но большая их часть была базиликами, длинными прямоугольниками, что Филарете тоже не нравилось. Он не объяснил здесь причины своих предпочтений, но кажется, что его любовь к симметрии исключала латинский крест и базилику. Тогда ему оставался только греческий крест, а прекрасным примером такой планировки был собор Св. Марка в Венеции, городе, где он бывал169.

Собор во Владимире, подобно многим византийским и средневековым русским церквям, был квадратным, с поддерживавшими свод столпами, образовывавшими в центре греческий крест. Они задумывались не вполне в таком виде, однако именно такими они выглядели в рамках западных концепций. С точки зрения Фиораванти, во владимирском соборе не было ничего странного, даже если он в действительности и не говорил, что его построили итальянцы. У него в целом та же форма, что и у собора Св. Марка, и он подпадал под представление Филарете об идеальной церкви. Все, что ему нужно было сделать при строительстве Успенского собора, – добавить дополнительное пространство сзади для размещения алтаря. Квадрат завершался высоким иконостасом, который теперь был обязателен для русских церквей. В результате появился идеальный квадрат Филарете с небольшим выступом с восточной стороны той же ширины, что и остальной храм. В плане по-прежнему прочитывался крест. Фиораванти столкнулся с совпадением византийско-русских строительных традиций и мечтаний Филарете, но и он сам, похоже, был не просто инженером.

Даже если считать Фиораванти инженером, инженерное дело не было «всего лишь» техникой, как намекали некоторые искусствоведы. Филарете считал инженерные технологии очень важными, уделил много внимания в своем трактате техническим деталям и восхвалял Фиораванти за его познания в них. С. С. Подъяпольский отмечал, что инженером был и Леонардо да Винчи, хотя у Фиораванти, конечно, не было такой бурной фантазии, как у Леонардо170. Филарете, несомненно, был интеллектуалом среди архитекторов, так что контакты с Филарете помещают Фиораванти в самый центр художественных кругов Милана. Вскоре после приезда в Москву Фиораванти уехал на север на ловлю кречетов и отправил двух птиц к Галеаццо Мария Сфорце со своим сыном Андреа, возвращавшимся в Италию. В сопроводительном письме он процитировал Данте («Ад», XVI, 124–126)171. В этом контексте приведенное высказывание Фиораванти о владимирском соборе – что он был построен итальянцами (если, конечно, оно передано точно), отражает его идеи.

Не стоит удивляться, что русские обратились к итальянским архитекторам. Благодаря первым контактам с Италией во время Флорентийского собора они узнали о достижениях итальянской архитектуры, которыми восхищались вне зависимости от отношения к католической церкви. Комментарии летописцев о соборе напоминают заметки анонимного путешественника во Флоренцию, сделанные во время пребывания в Любеке и в Италии, об искусности («хитрости») итальянцев. Летописцы сообщают, что Фиораванти построил в Москве колесо, чтобы поднимать камни, вероятно предназначенные для строительства собора172. Он завершил строительство собора в 1479 году, и митрополит Геронтий освятил его. Один из придворных летописцев описал его следующим образом: «Бысть же та церковь чюдна велми величеством и высотою, светлостью и зъвоностью и пространством, такова же преже того не бывала в Руси, опроче Владимирскыа церкви, видети бе бяше ея мало оступив кому, яко един камень, понеже бо князь великы, поскорбевъ от первыа церкви падении, посылал посла своего въ Италинскую землю близ града Рима, и приведе того мастера от града Бонониа Итальского Аристотеля именем. Сице глаголютъ о нем: „яко в тои всеи земли не бысть инъ таков не токмо на сие каменое дело, но и на иное всякое, и колоколы и пушки лити и всякое устроение и грады имати и бити их“»173.

Во Второй Софийской летописи строение также описано подробно; кроме того, там добавлено, что Фиораванти вырезал латинский крест в алтарной части. Митрополит Геронтий заставил его убрать крест, но никаких последствий для итальянца это событие не имело. Придворная летопись даже не упоминает этот эпизод. Единственный религиозный спор касался самого митрополита Геронтия, освятившего церковь. Во время совершения обряда он возглавил шествие с иконами вокруг храма. Неназванные люди оклеветали его перед великим князем, сказав, что процессия шла в направлении против солнца (противосолонь). Иван III решил, что такая форма обряда навлечет гнев Господень. Эти события спровоцировали нечто вроде полемики, хотя ее исход неясен174. Спор о церемонии не имеет никакого отношения к Фиораванти.

Во время строительства собора Фиораванти жил в Кремле рядом с великокняжеским дворцом и строительной площадкой. В 1476 году в Москве на пути домой остановился венецианский посол в Иране Амброджио Контарини, потому что московский посланник к Узун Хасану спас его и привез с собой. В Москве Контарини провел несколько месяцев до отъезда в Венецию, и жил он у Фиораванти, дом которого находился «совсем близко к княжескому дворцу и был добротным зданием» («che era quasi appresso il palazzo del signore, et era assai debita casa»). Контарини назвал его «маэстро Аристотеле да Болонья, инженер, который строит церковь на площади» («maestro Aristotele da Bologna, ingegnero, che faceva una chiesa su la piazza») и подружился с ним, а также с греками, которые приехали с Софьей175. Контарини, похоже, не ощутил никакой враждебности к его вере: все, что он сказал о религии, – что у русских есть собственный папа и что «они не слишком нас уважают и говорят, что мы совсем заблудшие» («del nostro fanno poca stima et dicono noi siamo persi del tutto»)176. Они мало уважали католиков и считали их павшими, но не более того. Строитель главного собора Руси был католиком, и никого это не беспокоило. Даже во Второй Софийской летописи с ее странными рассказами и намеками на недовольство великого князя не упоминаются споры или обличения Фиораванти. Рассказ о его высказывании о владимирском соборе как творении итальянцев полон двусмысленности. Показывал ли рассказ его невежество или должен был подчеркнуть, что Фиораванти высоко оценил собор? И вновь повествование не содержит полемики, только утверждения.

Карьера Фиораванти была не лишена препятствий, но проблемы не имели ничего общего с религией. В 1482 году Фиораванти отправился вместе с великим князем в поход против Казани, отвечая за артиллерию. Согласно Второй Софийской летописи, на следующий год с ним произошел странный случай. У Ивана III был доктор-немец по имени Антон. Антон лечил Каракучу (Кара-ходжу), сына татарского царевича Данияра, касимовского хана, и убил его своим лекарством «для развлечения» («за посмех»). Иван отдал врача сыну Каракучи, который пытал его и требовал расплаты. Иван приказал казнить немецкого доктора, того отвели на берег реки и зарезали «как овцу»177. Предполагается, что Фиораванти испугался и попросился обратно в Италию. Вместо разрешения Иван ограбил его и отправил жить в дом немецкого врача за церковью Св. Лазаря178. Этой истории нет ни в одной другой летописи, и необходимо отметить, что она, подобно рассказу о латинском кресте в Успенском соборе, довольно двусмысленная. История о Фиораванти и немецком докторе предполагает, что его испугало наказание человека, которого представили как виновного в убийстве. Означало ли это, что Вторая Софийская летопись с ее дистанцией от церковных и мирских властей отражала враждебность к служившим великому князю иностранцам? Если эта история была вымыслом, то тогда последнее упоминание о Фиораванти – это освящение собора. Последнее итальянское упоминание о нем – направленный правителю Руси из Болоньи с просьбой отпустить его домой документ, датированный 26 октября 1479 года. До сих пор не обнаружен ответ на это письмо179.

[107] Canensi M. De vita et pontificatu Pauli secondi / Ed. G. Zippel. Cità di Castello: Scipione Lapi, 1905. P. 173–174.

[108] Ibid. P. 138–139.

[109] Setton K. M. The Papacy and the Levant. P. 271–313.

[110] Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 138; текст см.: Brevia romanorum pontificum ad Poloniam spectantia / Ed. H. D. Wojtyska. Roma: Institutum Historicum Polonicum Romae, 1986. P. 18–19.

[111] Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 205–237.

[112] Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 141; ПСРЛ. Т. 25. С. 292–293.

[113] Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 142–143.

[114] «questa cupola di Norcia, anzi questa montagna di sugna»: Pulci L. Morgante e opera minori. Vol. 2. Turin, 1997. P. 1272.

[115] Pierling P. La Russie et l’orient. P. 43–44, 196.

[116] Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 150–151, 159–161. Бартоломео Платина утверждал, что папа Сикст дал Зое, которую он именовал Софьей, 6000 золотых монет сверх (неоговоренного) приданого. Platina B. Historia de vita Christi et omnium Pontificum. Città di Castello: Scipione Lapi, 1913. P. 408: «Eodem [a. 1472] quoque anno Sixtus Sophiam Thomae Paleologi filiam magnis muneribus donatam ultra dotem, quae sex milia nummum aureorum fuit, ad maritum Rutenorem ducem cum egregio comitatu mittit. Hoc requirere Pontifici clementia, et regia puella indoles videbatur». [Кажется, что этого требовала папская милость и королевское происхождение девушки.] Платина довел свою биографию Сикста IV до 1475 года, так что он знал о перемене имени.

[117] Mohler L. Kardinal Bessarion als Theologe, Humanist und Staatsman: 3 Bde. Paderborn: Ferdinand Schöningh, 1942, зд.: Bd. 3. S. 564.

[118] Lee E. Sixtus IV and Men of Letters. Rome: Edizioni di storia e letteratura, 1978. P. 11–46. Существуют свидетельства некоторого охлаждения к Виссариону после избрания Сикста 9 августа 1471 года, но они двусмысленны. Даже если Сикст отправил Виссариона с миссией во Францию, чтобы отослать его из Рима, миссия все равно была очень важной. См.: Mohler L. Kardinal Bessarion. Bd. 1. Paderborn, 1923. S. 420–421; Lee E. Sixtus IV. P. 31.

[119] Rerum italicarum scriptores / Ed. L. A. Muratori. Т. XXIII. Milan: Societas palatina in Regia Curia, 1733. P. 81–200.

[120] Pierling P. La Russie et l’orient. P. 40–43, 191; Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 144–150.

[121] О Герарди см.: Lee E. Sixtus IV. P. 74–80; Lee E. Iacopo Gherardi and the Court of Pope Sixtus IV // The Catholic Historical Review. 1979. Vol. 65. № 2 (April). P. 221–237.

[122] Il Diario Romano di Jacopo Gherardi da Volterra / Ed. E. Carusi. Città di Castello: Scipione Lapi, 1904. О дневнике Герарди: Il Diario Romano di Jacopo Gherardi. P. i–lxxiv; о дневнике Амманати: Il Diario Romano di Jacopo Gherardi. P. lxxiv–lxviii. О «Diario consistorale» Амманати: Il Diario Romano di Jacopo Gherardi. P. 141–150. Об Амманати см.: Calamari G. Il confidente de Pio II: cardinale Iacopo Ammannati-Piccolomini (1422–1479). Rome: Agustea, 1932.

[123] Diario consistorale. P. 141–142.

[124] Pierling P. La Russie et l’orient. P. 43–44; Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 146. Пирлинг не указал язык, на котором был написан документ. В его переводе сказано, что послы выказали повиновение – «tacitement» [молча], что бы это ни значило.

[125] Diario consistorale // Rerum italicarum scriptores. Т. XXIII. Pt III. P. 142.

[126] ПСРЛ. Т. 25. С. 296.

[127] Setton K. M. The Papacy and the Levant. P. 107–270.

[128] Ibid. P. 201–363, особ. P. 291–293.

[129] Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 180–237.

[130] Е. Ч. Скржинская считала, что записям итальянских хронистов о том, что папа Павел II предложил Ивану Морею в качестве приданого Софьи, можно доверять. Это маловероятно, потому что территория не была в руках папы, большая ее часть находилась в руках турок после 1461 года, не считая нескольких венецианских крепостей по побережью. Ивану III пришлось бы завоевывать Морею, что было невозможно с военной точки зрения, и в любом случае Венеция хотела получить Морею для себя: Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 203–204; Setton K. M. The Papacy and the Levant. P. 268.

[131] Mohler L. Kardinal Bessarion. Bd. 3. S. 531–536, особ. S. 535.

[132] Laurent V. Les premiers patriarches. P. 252–260.

[133] Русская историческая библиотека (далее – РИБ). Т. 6. СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1880. С. 21–62 (зд.: С. 26–27); Кирик Новгородец и древнерусская культура / Ред. В. В. Мильков. Т. 2. Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2012. С. 277–296 (о латинянах, переходящих в православие: С. 279–280); Podskalsky G. Christentum. S. 187–190; Опарина Т. А. Изменение чинов принятия западных христиан в русской церковной традиции (до конца XVII века) // Белякова Е. В., Мошкова Л. В., Опарина Т. А. Кормчая книга: от рукописной традиции к первому печатному изданию. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017. С. 309–404. М. В. Корогодина в исследовании ритуала обращения в православие не касается перемены имени: Корогодина М. В. Принятие в православие в XIV–XV в.: письменная традиция и практика // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2013. Т. 51. № 1. С. 98–107.

[134] Thoma G. Namensänderungen in Herrscherfamilien des mittelalterlichen Europa. Kallmünz (Oberpfalz): M. Lassleben, 1985. S. 169–191. Предположение Т. А. Матасовой о том, что причиной было всего лишь незнакомое для русского уха звучание имени Зоя, неубедительно. Матасова Т. А. Софья Палеолог. С. 114. Имена для православных христиан в средневековой Руси не выбирались произвольно.

[135] ПСРЛ. Т. 25. С. 281, 292–293, 296; Nitescu I. Marrying an Orthodox Tsarevna from Rome: Sofia Palaiologina’s Religious Identity in Moscow // Canadian-American Slavic Studies. 2021. Vol. 55. P. 1–23.

[136] Coari G. Bonombra, Antonio // DBI. Т. XII. 1971. https://www.treccani.it/enciclopedia/antonio-bonombra_(Dizionario-Biografico)/ (последнее обращение: 23.10.2025).

[137] ПСРЛ. Т. 25. С. 296.

[138] Там же. С. 298–299.

[139] Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 211–215.

[140] ПСРЛ. Т. 25. С. 299–300.

[141] ПСРЛ. Т. 6. Вып. 2: Софийская вторая летопись / Ред. С. Н. Кистерев, Л. А. Тимошина. М.: Языки русской культуры, 2001. С. 121–215. Первое издание приводит тот же текст: ПСРЛ. Т. 6: Софийские летописи. СПб.: Типография Эдуарда Праца, 1853. С. 196–197. Пирлинг не использовал эту летопись. Матасова Т. А. Софья Палеолог. С. 111–117.

[142] В одной из летописей (Сокращенный летописный свод 1493) указана дата: ПСРЛ. Т. 27. С. 279.

[143] Лурье Я. С. Летопись Софийская II // СККДР. Вып. 2. Ч. 2. С. 60–61.

[144] История Крыма / Ред. А. В. Юрасов: В 2 т. М.: Кучково поле, 2019, зд.: Т. 1. С. 309–310. Ховрины были предками другого боярского клана – семьи Головиных. Оба семейства пользовались влиянием в конце XV – начале XVI столетия.

[145] Fennell J. Ivan the Great. P. 122; Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI века. М.: Наука, 1988, 270–273; Croskey R. M. Muscovite Diplomatic Practice in the Reign of Ivan III. New York; London: Garland, 1987. P. 112–115.

[146] Разрядная книга 1475–1598 гг. / Ред. В. И. Буганов. М.: Наука, 1966. С. 16.

[147] ПСРЛ. Т. 27. С. 288. Хорошкевич А. Л. Русское государство. С. 96–98, 133.

[148] О его культурной роли см. ниже, а также: Лурье Я. С. Геннадий // СККДР. Вып. 2: Вторая половина XIV–XVI в. Ч. 1: А–К. Л.: Наука, 1988. С. 145–146.

[149] Зимин А. А. Формирование боярской аристократии. С. 273–275; Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. М.: Мысль, 1972. С. 67; Martin R. E. A Bride for the Tsar: Bride Shows and Marriage Politics in Early Modern Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2012. P. 21–56 [рус. пер.: Мартин Р. Э. Невеста для царя: смотры невест в контексте политической культуры Московии XVI–XVII веков / Пер. с англ. А. Шокаревой. М.: Новое литературное обозрение, 2023].

[150] Alef G. Diaspora Greeks in Moscow // Byzantine Studies. 1979. Vol. 6. № 1–2. P. 26–34.

[151] Кроме того, был еще Феодор Ласкарис и его сын, прибывшие на Русь из Венгрии в 1485 году. Как и другие греки, они были дипломатами на западных направлениях. Зимин А. А. Формирование боярской аристократии. С. 275.

[152] Скржинская Е. Ч. Кто были Ралевы, послы Ивана III в Италии // Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 153–179.

[153] ПСРЛ. Т. 27. С. 287.

[154] Там же. С. 289; Скржинская Е. Ч. Кто были Ралевы. С. 153–156. Льва казнили после того, как он не смог в 1492 году вылечить наследника, Ивана Ивановича: Fennell J. Ivan the Great. P. 334; Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 67. Об Андрее Палеологе см.: Harris J. A Worthless Prince? Andreas Palaeologus in Rome 1465–1502 // Orientalia Christiana Periodica. 1995. Vol. 61. P. 537–554.

[155] Беляев С. А., Воротникова И. А. Московский Кремль XV столетия: В 2 т. М.: Арт-Волхонка, 2011.

[156] ПСРЛ. Т. 25. С. 303; Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера в России в конце XV – начале XVI в. по данным письменных источников // Он же. Историко-архитектурные исследования. М.: Индрик, 2006. С. 306–308. Толбузин отправился в Венецию в связи с делом Тревизана: Хорошкевич А. Л. Русское государство. С. 187–188; о деле Тревизана см.: Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 180–237. Вторая Софийская летопись дает куда более подробный рассказ о посольстве Толбузина, восхваляя мастерство Фиораванти и чудеса венецианского инженерного искусства: ПСРЛ. Т. 6. С. 199.

[157] ПСРЛ. Т. 25. С. 303.

[158] Там же. С. 293–295.

[159] ПСРЛ. Т. 6. С. 199. Нет в: ПСРЛ. Т. 25.

[160] «Неких наших мастеров дело»: ПСРЛ. Т. 6. С. 199–200. Придворные летописи не приводят этого эпизода, упоминая собор Рождества Пресвятой Богородицы во Владимире только в связи с предыдущей попыткой русских зодчих построить собор в Кремле.

[161] Подъяпольский С. С. К вопросу о своеобразии архитектуры московского Успенского собора // Успенский собор московского Кремля / Ред. Э. С. Смирнова. М.: Наука, 1985. С. 24–51; Бетин Л. В. Исторические основы древнерусского высокого иконостаса // Он же. Искусство Древней Руси: избранные статьи. СПб.: Коло, 2015. С. 25–46.

[162] Beltrami L. Vita di Aristotile da Bologna. Bologna: Luigi Beltrami, 1912.

[163] Лука Бельтрами – архитектор, который занимался реконструкцией в XX веке. Филарете в основном работал над декоративными элементами башни, а за структуру отвечали другие: Beltrami L. Il Castello di Milano sotto il dominio dei Visconti e degli Sforza. Milan: Ulrico Hoepli, 1894. P. 107–124, 136–151.

[164] Lazzaroni M., Muñoz A. Filarete: scultore e architetto del secolo XV. Roma: W. Modes, 1908; Mercato M. Filarete e la città ideale. Avellino: Terebinto edizioni, 2019.

[165] Труд Филарете циркулировал в рукописях, но не был издан в эпоху Ренессанса. Первое издание: [Filarete]. Antonio Averllino Filaretes Tractat über die Baukunst / Hrsg. W. Oettingen. Wien: Carl Graeser, 1896. Более поздние и более полные издания: Filarete. Treatise on Architecture; being the Treatise by Antonio di Piero Averlino, known as Filarete / Ed. and transl. by J. R. Spencer: 2 vols. New Haven, CT: Yale University Press, 1965; Filarete. Trattato di architettura / Ed. by A. M. Finoli, L. Grassi: 2 t. Milano: Il Polifilo, 1972.

[166] ПСРЛ. Т. 25. С. 293 (пример Владимирского собора), 302, 323–324.

[167] ПСРЛ. Т. 6. С. 220.

[168] Niesbaum J. Filarete’s Designs for Centrally Planned Churches in Milan and Sforzinda // Arte Lombarda. Nuova Serie. 2009. Т. 155. № 1. P. 121–138.

[169] Lazzaroni M., Muñoz A. Filarete. P. 158; Mercato M. Filarete e la città ideale. P. 112–114.

[170] Подъяпольский С. С. К вопросу о своеобразии архитектуры. С. 51.

[171] Beltrami L. Vita di Aristotile da Bologna. P. 117–122. Письмо датировано февралем 1476 года, что означает, что он уехал зимой. Кречеты живут на севере России, близ Архангельска.

[172] ПСРЛ. Т. 6: Софийские летописи. СПб.: Типография Эдуарда Праца, 1853. С. 206–207 (1477 год).

[173] ПСРЛ. Т. 25. С. 323–324.

[174] ПСРЛ. Т. 6. 221–222. Воскресенская летопись (1540‑х годов) не упоминала ни Фиораванти, ни спор вокруг проведенной Геронтием церемонии и выделяла перенесение мощей в собор: ПСРЛ. Т. 8: Продолжение летописи по Воскресенскому списку. СПб.: Типография Эдуарда Праца, 1859. С. 202–203. В Никоновской летописи (1560‑е годы) упомянуты Фиораванти и перенесение мощей, но не спор об освящении: ПСРЛ. Т. 11: Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью / Ред. С. Ф. Платонов, С. А. Адрианов. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1904. С. 192–196.

[175] Барбаро и Контарини о России: к истории итало-русских связей в XV веке / Пер. и коммент. Е. Ч. Скржинской. Л.: Наука. С. 203, 227.

[176] Там же. С. 204, 228.

[177] Данияр был вторым касимовским ханом в 1468–1486 годах, преемником основателя ханства. Смерть его сына подвигла Ивана III сделать ханом выходца из Крыма Нур-Девлета: Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о касимовских царях и царевичах: В 4 т. СПб.: Императорская Академия наук, 1863–1887, зд.: Т. I. СПб., 1863. С. 73–148; Рахимзянов Б. Р. Касимовское ханство (1445–1552 гг.): очерки истории. Казань: Татарское книжное издательство, 2009. С. 114–115, 120–121.

[178] ПСРЛ. Т. 6. С. 234–235.

[179] Beltrami L. Vita di Aristotile da Bologna. P. 127.