Троянская война в России XVI столетия: читать начало книги онлайн

Фиораванти был первым из многих. В течение следующих десятилетий итальянцы возведут кремлевские стены, великокняжеский дворец и несколько православных церквей. Стены были построены группой строителей, в основном миланцев. Русские обратились к Милану в 1485 году в ответ на миссию сокольничего герцога Галеаццо Мария Бианко к Ивану III с даром сапсанов (их трудно было найти на Руси, сапсаны живут южнее). Бианко должен был отправиться в Москву до декабря 1476 года, когда убили герцога. В октябре 1485 года великий князь, не забыв о дружбе прежнего герцога, отправил в Милан нового посланца – «Джорджо Перкамоту, греческой нации, кавалера и дворянина, предки которого происходили из Константинополя» («Giorgio Percamota, per natione greco, cavallero et gentihomo, antiquamente desceso da Constantinopoli»). Это явно был Юрий Тарханиот (Траханиот) в одном из первых своих путешествий в Западную Европу по поручению правителя Руси. На этот раз Тарханиот приехал к Джану Галеаццо Сфорце (1476–1494). 28 июня 1486 года Тарханиот составил краткое, но детальное описание страны, ее размера, обитателей, армии и, конечно же, ее религии. «El paese di Rossia» была, по его словам, «alla fede christiana», а жители «baptizati et servare in le sue cerimonie la consuetudine alla grechesca» («Русь» была «христианской веры», жители были «крещены и следовали греческим обычаям в обрядах»). О миссии посольства в документе не говорится180. На следующий день герцог подписал письмо великому князю, содержавшее так же мало деталей. В нем он поблагодарил Ивана за подарки и отметил, что послание, которое привез Перкамота, уверило герцога в дружбе и доброй воле великого князя181. Контакты продолжились, хотя миланские документы мало говорят о миссиях посольств. Письмо от Ивана III к Джану Галеаццо от 19 августа 1487 года, в котором великий князь представлял своего эмиссара, «Мануила Иванова сына», вновь содержало лишь общие приветствия182. Иван с сыном Мануилом – «Иван Ралев Палеолог», прибывший в Москву в 1488 году. Мануил и Дмитрий Ралли отправились в 1488 году в Венецию и Милан, так что верительная грамота должна относиться к этому посольству.

Эти подробности дипломатических отношений между Москвой и Миланом образуют контекст для прибытия итальянских архитекторов в Москву. Первый итальянец, приехавший после Фиораванти, известен просто как «Антон Франк» (Онтон Фрязин), а его итальянская фамилия неизвестна. Мы знаем, что он работал над кремлевскими башнями с 1485 до по крайней мере 1488 года. Другой итальянец, «Марк Франк» (Марк Фрязин), начал в 1486 году возводить другие башни, а в 1489 году из Милана прибыл самый успешный из них – Пьетро Антонио Солари, который вскоре построил еще несколько башен и участков стены183.

Когда итальянцы начали работать над кремлевскими башнями и стенами, завершалось возведение последнего храма, построенного, очевидно, русскими архитекторами. Это был Благовещенский собор – церковь, пристроенная к великокняжескому дворцу. Поздние летописи приписали ее возведение псковским архитекторам, и эта атрибуция долгое время господствовала в исторической литературе, но в последнее время историки оспорили ее, утверждая, что церковь не имеет ни одной отчетливо псковской черты184. В любом случае собор до сих пор остается на своем месте, а дворец возвели рядом с ним, вместе с соединяющим их переходом и сенями. Сам новый дворец был плодом трудов Марка Фрязина и Солари, а его строительство началось в 1490 году185. Великокняжеский дворец, подобно Кремлю, был светским сооружением. Он имел форму буквы U, причем короткая сторона выходила на площадь. На ее северной стороне находился Успенский собор, а на восточной, напротив дворца – Архангельский. Перестройка XVIII века уничтожила длинное южное крыло, стоявшее вдоль Москвы-реки, и Золотую палату на короткой стороне U, но оставила Грановитую палату и северное крыло, которое, похоже, тогда уже стало основным жилым помещением. Недавнее исследование показало, что на первом этаже внутреннего двора была лоджия, позднее заложенная, но заметная после реставрационных работ. На этом открытом пространстве между крыльями дворца стояла маленькая церковь Преображения Господня (Спас-на-Бору), средневековая монастырская церковь, единственная сохранившаяся тогда часть старого дворца186. Мы мало знаем о Золотой палате187, но внешний вид Грановитой палаты поразительно напоминает Казу деи Диаманти в Ферраре. Внешние стены обоих зданий украшены ограненными камнями. Недавняя реставрация и осмотры показали, что первый дворец, существовавший до пожара и разрушений, должен была быть похож на многие здания Северной Италии188. Еще в 1630‑х годах Адам Олеарий считал, что даже поздние части великокняжеского дворца в Кремле выглядели итальянскими189. Это было светское здание, но оно было соединено с Благовещенским собором, и в женских покоях была дворцовая церковь Рождества Богородицы190. Наконец, сюжеты фресок Золотой палаты и Грановитой палаты были религиозными191.

При всех своих итальянских чертах это была резиденция монарха, который теперь оказался единственным независимым православным правителем в мире. Другими православными монархами были правители румынских княжеств под сюзеренитетом Османской империи или небольших грузинских княжеств, власть над которыми оспаривали Османская империя и Иран. Возможно, Россия не была Третьим Римом ни для кого, кроме монаха Филофея, но она, безусловно, была Новым Иерусалимом. Историки приложили немало усилий, чтобы продемонстрировать православный характер русского государства начиная с правления Ивана III, и они правы, но также следует помнить, что дом Ивана был возведен итальянскими архитекторами-католиками.

Работы над дворцом продолжались одновременно с возведением кремлевских стен и башен. В 1494 году у Солари появился коллега, уроженец Пьемонта Алоизио да Карезано (Алевиз Фрязин), приехавший в Москву после работ в Милане192. Приезд Алевиза стал результатом усилий еще одного посольства от Ивана III в Милан, отправленного в апреле 1493 года. Его возглавил грек Мануил Докса и Иван Мамырев – вероятно, русский. Поскольку единственный сохранившийся документ – их верительная грамота, мы ничего не знаем о миссии посольства, но дата на нем показывает, что именно Докса и Мамырев привезли с собой Алоизио да Карезано193. Отсюда мы можем заключить, что итальянские строители действовали не по собственной инициативе. В ноябре 1496 года Гвалтьеро Баскапе, доверенный слуга Лодовико Моро, написал своему господину сообщение о том, что Алоизио да Карезано, а также кузнец и каменотес отправились на Русь, все трое – миланцы («tuti tre milanesi»). Алоизио писал братьям и другим родственникам, которые в свою очередь сообщили Гвалтьеро, что правитель Руси принял их хорошо, одарил платьем и деньгами. Он добавил, что великий князь хотел, чтобы они построили крепость, «похожую на ту, что в Милане» («a la similtudine de questo da Milano»), то есть на замок Сфорца194. Современному наблюдателю Кремль может и не показаться похожим на замок Сфорца, но они выглядят по-разному сейчас из‑за шатровых наверший башен, возведенных в 1670‑х годах195. Без них стены и башни очень похожи на миланские. Настоящее различие – в их форме: замок Сфорца квадратный в плане, а Кремль отражает ландшафт, образуя неправильный треугольник.

Строительство кремлевских церквей продолжилось после возведения Успенского собора. В 1501 году Иван III приказал построить новую церковь Чуда Михаила Архангела в одноименном кремлевском монастыре, наиболее близком правящему дому физически и духовно. Строителями новой церкви, освященной в 1503 году, были итальянцы196. В 1505‑м, в год своей смерти, Иван приказал начать строительство Архангельского собора (не стоит путать его с монастырским храмом с таким же посвящением) напротив великокняжеского дворца. Здесь зодчим был Ламберти Алоизио да Мантанья (Алевиз Новый), венецианец, которого годом раньше привезли с собой в Москву из своего посольства в Италию Дмитрий Ралли и Митрофан Карачаров197. Архангельский собор был местом погребения мужчин московской династии с момента его возведения и до конца XVII века. Сын и преемник Ивана Василий III продолжил отцовскую традицию найма итальянских архитекторов: в 1518 году он приказал построить новую церковь для Вознесенского женского монастыря в Кремле, предназначенного для аристократок и как места упокоения женщин московской династии. Строителем вновь стал Алоизио да Карезано. Последним из итальянцев, вероятно, был тот, кого в России знали как Петрока Малого. Он приехал из Рима в 1518 году. Возможно, его звали Пьетро да Аннибале. Он возводил церкви в Кремле и стены Китай-города, освященные в 1535 году митрополитом Даниилом. К тому времени Петрок, похоже, стал православным198. Он был последним из строителей-итальянцев, и, вероятно, его обращение в православие было знаковым: в любом случае итальянских архитекторов в России не было до Петра Великого.

Итальянцы – все католики, кроме последнего, —не только построили стены и башни Кремля и дворец правителя, но и возвели три из пяти главных храмов крепости: церковь митрополита Русской православной церкви (Успенский собор) и храмы, в которых покоились все члены московского правящего дома Рюриковичей – Даниловичей (Архангельский и Вознесенский соборы). Нет и намека на споры или разногласия относительно роли итальянцев. Их творения восхвалялись в придворных летописях и, с небольшими оговорками, во Второй Софийской летописи. Многочисленные споры в русской церкви того времени не касались итальянцев. У них должна была быть церковь или часовня, где служили католическую литургию, потому что они жили в Москве годами, а иногда и десятилетиями. Конечно, их защищал статус слуг великого князя, но нет свидетельств того, что они нуждались в этой защите. Их творения не были утрачены, потому что они не просто остались в Кремле, но оказывали влияние на декоративные мотивы до конца XVI века199.

Италия и Россия

Начиная с Флорентийского собора 1439 года и вплоть до первых десятилетий XVI века Великое княжество Московское, впоследствии выросшее в Российское государство, поддерживало постоянный контакт с Италией. Этот контакт потребовал от русской стороны обозначить свою позицию по отношению к католической церкви, и отношение к ней было вполне определенным. То было не полное отрицание, как в основном предполагается в исследованиях. Русские не сомневались в том, что Православная церковь придерживается правильного учения по всем спорным вопросам – о роли папы, исхождении Святого Духа и о природе евхаристического хлеба. Поскольку западная церковь заблуждалась насчет этих догматов, русские не видели причин признать власть папы, так же как они не признавали власть Константинополя после того, как греки отклонились от правильного пути. Эта позиция не означала, впрочем, что греховным было все, что делали католики. Русские восхищались техническими навыками и умениями европейцев, в особенности итальянцев, но так же они восхищались католическими монастырями, прежде всего доминиканскими, и изложениями вероучений в виде драм-мистерий. Иван III был рад жениться на греческой принцессе, которая в то время, когда он предложил ей брак, оставалась католичкой. Русские придворные летописи проигнорировали тот факт, что ее патроном был католический кардинал, и некорректно утверждали, что она была православной, но когда она прибыла в Москву, там отказались принять сопровождавшего ее католического епископа и изменили ее имя. Изменение имени обычно становилось результатом миропомазания и принятия человека в православную церковь из другой христианской конфессии. Софья Палеолог привезла с собой или привлекла к московскому двору греков, однако большая их часть приехала из Италии. Их главным талантом было знание западных языков, а не греческого, что предполагало некоторое знакомство с латынью. Частью данного им Иваном поручения было нанять на московскую службу строителей и ремесленников. Задачей этих итальянцев было построить новый Кремль со стенами и башнями в подражание миланскому замку Сфорца, а также Успенский собор и другие кремлевские храмы и дворец самого́ великого князя. В итоге именно католики построили храм митрополита Московского, главную церковь всего Русского государства, а также усыпальницы членов правящей династии.

Отношение русских к католической вере итальянцев не было терпимостью. Идея религиозной терпимости была порождением Просвещения на Западе, если не считать нескольких ранних теоретиков. Она подразумевала принятие легитимности другой системы верований, что не признавали в тот период ни на Руси, ни в Западной Европе. Отношение русских к итальянцам и грекам, принявшим католичество в Италии, подразумевало усвоение отдельных аспектов их культуры, в том числе культуры религиозной, и отвержение остального. Доминиканские конвенты или стиль церковного строительства могли вызывать восхищение, но католики тем не менее считались заблудшими. Русские не приняли никаких важных элементов католической религиозной живописи, и русские иконы следовали греческой и местной традиции до середины XVII века200. Как сказал Контарини, русские считали их павшими, то есть неспособными достичь спасения. Однако такого подхода оказалось достаточно, чтобы вовлечь русских или по крайней мере двор великих князей московских и всея Руси в политические и культурные отношения с папским престолом и породить у итальянских архитекторов планы возведения храмов, которые Филарете и Аристотеле Фиораванти считали идеальными.

Век, прошедший с Флорентийского собора примерно до 1530 года, был во многих отношениях веком контактов Руси с Италией – Венецией, Миланом и Римом. Италия была не единственной частью Западной Европы, с которой Русь поддерживала контакт, а династические связи и художественные контакты были не единственной формой отношений. Столь же важной формой контакта были переводы – с латыни, иногда с немецкого, которые сначала выполнялись в Новгороде, но затем переместились в Москву. Переводились католические религиозные тексты. Светскую и церковную элиту Руси привлекали не только доминиканские монастыри и церковная архитектура.

Глава 2. Религиозная культура и перевод

Перевод латинских текстов на Руси конца XV века был новым феноменом, совпавшим с периодом обновления. Иван III объединил под своей властью почти все русские княжества, включая Новгород с его торговлей с Западом и обширными землями на русском севере. Один из парадоксов русской истории заключается в том, что сильное религиозное брожение и всплеск культурной активности пришлись на период после подчинения Ивану III в 1472–1478 годах Новгородского государства с его олигархическим полуреспубликанским строем201. Иван не просто заместил власть новгородского посадника своей – он выслал большинство новгородских бояр вглубь Руси, перевел северные земли в статус коронных владений (черные земли) и создал новую элиту, дворян из центральной Руси, получавших земельные пожалования (поместья) в качестве вознаграждения за военную службу. Иван, однако, не отобрал в казну и не раздал новой элите церковные земли, так что архиепископ Новгородский остался одним из богатейших русских землевладельцев202. Его архиепископство включало в себя почти весь северо-восток Руси до самого Урала – земли, приносившие большой доход. К нему относилась также и Соловецкая обитель – один из трех великих русских монастырей. В первые три десятилетия после подчинения Иваном III Новгорода город и его архиепископ вводили новшества и провоцировали полемику. После 1505 года многие переводчики переехали в Москву, и роль центра переводов и других культурных новаций взял на себя великокняжеский двор. Двор был тесно связан с церковной иерархией, и теперь источником нововведений стал их союз.

Именно в Новгороде развернулся крупный внутрицерковный конфликт, первый с момента принятия Русью православия в 988 году: там появилась так называемая ересь «жидовствующих», оспаривавшая главным образом учение о Троице. В этот спор вплетались разногласия относительно правильного устройства монастырей и монастырского землевладения. Главным участником обеих дискуссий был игумен Иосиф Волоцкий, боровшийся и с еретиками, и с критиками монашеской жизни203. В конфликт были вовлечены также великие князья и их двор, так как и Иван III, и его сын Василий III в разное время придерживались различных позиций относительно этой полемики. Современные историки считают, что различные внутрицерковные группы не были четко очерчены идеологически, а антагонизм между ними был результатом столкновения персоналий и юрисдикций204. Полемика не просто формировала контекст для переводов, большая часть которых была выполнена клириками: дело в том, что почти все полемисты так или иначе участвовали в подготовке переводов. Историки обычно разделяют споры и переводы, однако историю одних нельзя рассказать в отрыве от других. Переводы религиозных трудов, созданных на католическом Западе, привлекали гораздо меньше внимания, нежели полемика и даже переводы из Вульгаты, включенные в состав первой полной славянской Библии205. Связь между полемикой против ереси и переводами неочевидна, однако те же самые люди, что обличали еретиков, занимались переводами, в частности архиепископ Новгородский Геннадий. Переводы обеспечивали новым материалом противников ереси, но среди переводов было очень много работ, не имевших прямого отношения к полемике. Понятнее, почему переводы сначала появились в Новгороде: в конце XV века он был главным местом контактов Руси с Западом. В то время как московский двор нанимал итальянских архитекторов, Новгород продолжал свои отношения с соседней Ливонией и ганзейскими городами206. Скорее всего, европейские книги попали в Новгород благодаря этим торговым связям, хотя официальные представители Ганзы также порой привозили с собой книги207.

Архиепископ Геннадий и новгородские переводы

Архиепископ Геннадий начал полемику с еретиками, и он же инициировал подготовку переводов. О происхождении Геннадия неизвестно ничего, но к концу 1470‑х годов он стал архимандритом кремлевского Чудова монастыря208. Став архиепископом Новгородским, он поручил монаху Соловецкого монастыря Досифею написать житие св. Савватия, утверждая, что был учеником последнего. Савватий умер в 1435 году, соответственно, Геннадию должно было быть около семидесяти лет, когда он стал архиепископом209. В ходе не вполне понятного нам конфликта между Иваном III и митрополитом Геронтием (1473–1489) Геннадий поддержал великого князя210. Летом 1482 года Геннадий был одним из кандидатов на кафедру архиепископа Новгородского, но она досталась другому. Новый архиепископ, в свою очередь, заболел, так что в декабре 1484 года Геннадий был поставлен в Новгород архиепископом211. Следующие двадцать лет своего архиепископства Геннадий провел в борьбе с «жидовствующими», как он называл еретиков; кроме того, он поощрял программу переводов с латыни и немецкого и руководил ее осуществлением. Он оставался в Новгороде, пока летом 1504 года Иван III и митрополит Симон не сместили его за симонию, вскоре после окончательного осуждения еретиков. Летописи сообщают, что Геннадий практиковал симонию по совету своего фаворита («любовника»), дьякона Михаила Алексеева. Затем Геннадий вернулся в Чудов монастырь, где и умер 4 декабря 1505 года, на месяц пережив Ивана III212. Самые драматические события за время пребывания Геннадия на архиепископской кафедре были связаны с появлением иудействующих.

Многие историки описывали и пытались понять ересь «жидовствующих», и мнения о практически каждом вопросе, с ними связанном, сильно расходятся. Спорными не являются лишь несколько основных фактов. Первый сигнал тревоги прозвучал в написанном в 1487 году послании Геннадия Прохору, епископу Сарскому (Сарайскому). Эта кафедра изначально существовала в столице Золотой Орды Сарае, но в XV веке была перенесена в Москву. Ее епископ служил своего рода помощником митрополита. Геннадий сообщил ему о мерзких верованиях еретиков в выражениях, которые с трудом поддаются толкованию историков. На следующий год последовало другое послание – Нифонту, епископу Суздальскому. Нифонт, вероятно, проинформировал Ивана III и митрополита Геронтия, так как оба вскоре написали Геннадию, обещав прислать своих представителей для расследования и наказания еретиков. В то же самое время Геннадий обратился к Иоасафу, бывшему архиепископу Ростовскому, с тем же описанием еретиков, а также с просьбой прислать книги, чтобы помочь ему в дебатах. Он также утверждал, что у еретиков эти книги были, а у него – нет. Геннадий имел в виду труды греческих отцов церкви, таких как свв. Афанасий Александрийский и Дионисий Ареопагит, но также и некоторые ветхозаветные книги (или комментарии к ним)213. В следующем, 1490 году собор осудил еретиков214. Во что именно верили еретики – до сих пор предмет дискуссий. Геннадий и церковь обвинили их в неверных представлениях о Троице, заимствованных у иудеев, но также приписали им и многие другие непонятные практики и верования. Я. С. Лурье и ученые его поколения отвергали идею о контактах с евреями как клевету, но более поздние исследования указывают на контакты с реальными евреями в Киеве. Ни послания, ни более поздний пространный трактат, составленный против еретиков Иосифом Волоцким, не проясняют, во что именно верили еретики, однако представляется, что главным предметом спора было место Христа в Троице. Геннадий и Иосиф обвиняли их в отрицании божественности Христа, однако неясно, было ли это корректным отражением взглядов еретиков или преувеличением. Группа была небольшой: несколько священников в Новгороде и еще несколько человек в Москве, вероятно, всего не более дюжины. Предположительно, источником ереси стали сочинения литовского еврея Схарии, которого Моше Таубе идентифицировал как Захарию бен Аарона га-Когена, киевского еврея, который перевел с древнееврейского на рутенский несколько книг, имевших хождение в Новгороде и других русских центрах книжности215. Наиболее высокопоставленными последователями еретиков был великокняжеский дьяк Федор Курицын, прославившийся в 1480‑х и 1490‑х годах как дипломат, и его брат Иван Волк Курицын, тоже дьяк и дипломат216.

История «жидовствующих» была бы просто причудливым эпизодом в истории Русской православной церкви, если бы она не спровоцировала появление пространного полемического опровержения. Оно вышло из-под пера Иосифа Волоцкого, основателя (1479 год) и игумена Успенского монастыря в Волоколамске – монашеской общины, относившейся к Новгородской епархии, но при этом находящейся всего в 130 км к северо-западу от Москвы. Частичным объяснением резкой реакции Иосифа является связь между полемикой и придворной политикой времен Ивана III, в особенности конфликтом относительно наследования престола. Борьбу вели невестка Ивана III Елена и ее сын Дмитрий, с одной стороны, и вторая жена Ивана Софья Палеолог и ее сын Василий, с другой. Похоже, первые в некоторой степени симпатизировали еретикам217. Геннадию и Иосифу не удавалось убедить церковных иерархов и Ивана III наказать еретиков вплоть до 1504 года. Ересь была осуждена на церковном соборе, а нескольких еретиков казнили, в том числе и Ивана Волка Курицына218. Это была первая на Руси – и на протяжении долгих лет единственная – казнь за ересь. Во всей этой смеси драматических обвинений и отрицаний не было никаких связей с Западом или католической церковью, и никто из полемистов не ссылался ни на один из переводов. Бывшему архиепископу Ростовскому, который удалился в северный Ферапонтов монастырь, Геннадий жаловался, что у еретиков были книги, которых он не мог найти в Новгороде, труды отцов церкви, но также и многие книги Ветхого Завета, даже книги Бытия, Царств и пророков (не сказано, какие именно). Большинство из нужных ему сочинений отцов церкви существовали в средневековых славянских переводах с греческого, но Геннадий не смог найти ни их, ни библейские тексты219. Представляется, что именно здесь – исток проекта по составлению полного текста Библии, не только Евангелий и Псалтири, которые были частью литургии, но и полного текста обоих Заветов. Геннадий также узнал, как католики обращались с евреями, и их методы вызвали у него восхищение. В октябре 1490 года он написал митрополиту Зосиме: императорский посол на Руси Джорджо делла Торре рассказал ему, как король Испании «очистил» свою землю. В истории говорилось, что испанский король послал к папе за помощью против ереси, а папа направил к нему на выручку двух епископов. Те допросили и сожгли многих еретиков, в том числе аристократов («бояр»)220. То, о чем рассказали Геннадию, было первой стадией деятельности испанской инквизиции, с 1478 года до изгнания евреев в 1492 году. Запад дал ему положительный пример для подражания.

Еще один контакт с Западом реализовался благодаря доминиканскому монаху Вениамину, славянину (вероятно, хорвату), который объявился в Новгороде, возможно прибыв в свите делла Торре. В 1491 году кто-то записал его комментарий по поводу падения Константинополя в рукописи сочинений св. Дионисия. Два года спустя Вениамин, вероятно, составил рукописную версию библейских книг, неизвестных в славянской традиции и переведенных из Вульгаты, и именно он перевел Маккавеевы книги с латыни для Геннадиевой Библии221. В составе посольства делла Торре точно был Николаус Бюлов, врач из Любека, незадолго до того окончивший Ростокский университет. Бюлов вступил в контакт с Геннадием, помогал составить расчеты Пасхалии и работал над другими астрономическими и календарными вопросами. Он, похоже, оставался в Новгороде примерно до 1504 года (конец пребывания Геннадия на архиепископской кафедре), а позднее вернулся на Русь и участвовал в дебатах с Максимом Греком и прочими222. Частью сети контактов, которую Геннадий протянул на Запад, были и Траханиоты, те же греки, прибывшие на Русь благодаря свадьбе Ивана III и Софьи Палеолог223. Траханиоты, возможно, участвовали в подготовке перевода первой книги по географии, «Описательной географии» («De situ orbis») Помпония Мелы (I век н. э.), который на Руси, похоже, использовали для толкования библейской истории224. Наконец, там был и любекский печатник Бартоломеус Готан, несколько раз приезжавший в Новгород до своей смерти в 1496 году225. Похоже, благодаря Готану появился русский перевод одной из версий «танца смерти» – «Прение живота со смертью». Этот текст принадлежал новой волне позднесредневекового католического благочестия, распространившейся в европейском обществе не только среди элит, но и гораздо шире. Его появление означало интериоризацию евхаристического благочестия, внимание к смерти и покаянию, которые в раннее Средневековье были типичными для монахов226.

Все эти контакты с Западом и европейцами не имели бы большого значения, если бы вокруг Геннадия не сформировалась группа переводчиков. Старшим переводчиком или по крайней мере главным ее организатором был Герасим Поповка, происходивший, как указывает его имя, из новгородского клира. Он был диаконом, затем стал протодиаконом в новгородском Софийском соборе. Именно он был переписчиком Геннадиевой Библии. В какой-то момент он стал монахом, а в 1499 году отправился в Москву, чтобы возглавить Богоявленский монастырь в Китай-городе, на противоположной от Кремля стороне Красной площади, и там скончался в 1503 году. Кроме того, Герасим в 1487 году сделал копию «Скитского Патерика» для Иосифа Волоцкого, а затем начал работу над Геннадиевой Библией. Два года спустя он послал Иосифу книгу папы Сильвестра вместе с бочкой семги и некоторым количеством соли. Он также переписывался с Иосифом и в 1489 году послал ему рукопись трудов Афанасия Александрийского, выполненную его братом Митей, то есть Дмитрием Герасимовым227. Более таинственной фигурой был Влас Игнатьев, участвовавший в переводе псалмов с нижненемецкого вместе с Дмитрием Герасимовым, а позднее служивший великому князю московскому гонцом. В то время он также встречался и беседовал с Максимом Греком228. Изначально группа переводчиков включала в себя и загадочного славянина-доминиканца Вениамина229. Самым продуктивным переводчиком был Дмитрий Герасимов, позднее служивший великому князю в качестве дипломата230. Он изучал латынь в Ливонии, вероятно, там же выучил и немецкий язык. Скорее всего, именно он работал над переводом труда Дурандуса (Гильома Дуранда, ок. 1230–1296), заказанным Геннадием в январе 1495 года. Этим сочинением было «Rationale divinorum officiorum», толкование католической литургии, но переведена была только восьмая часть – объяснение терминологии и значения календаря. Русские читатели понимали значение знаков зодиака как хронологических маркеров и знали об их привязке к календарным праздникам святых231. В 1522 году, будучи в Москве, он перевел «Ars Minor» Доната (IV век н. э.), главное средневековое сочинение о частях речи232.

Группа переводных западных трудов, теологических по характеру, состояла из антииудейских и антиисламских сочинений Николая де Лиры (ок. 1270–1349), Риккольдо да Монтекроче (ок. 1243–1330) и некоторых анонимных работ того же рода. Герасимов перевел краткий трактат де Лиры против иудеев. В нем де Лира приводил доводы в обоснование догмата о Троице и двойной природы Христа и не затрагивал других верований или традиций иудеев. Теоретический характер текста объясняется обстоятельствами его создания. Евреи были изгнаны из Франции в 1306 году, так что де Лира, подобно жителям Руси, имел дело не с иудейским сообществом, но только лишь с их представлениями о природе Бога233. Герасимов перевел этот труд в 1501–1502 годах, но текст не имел широкого хождения, несмотря на его предположительную важность для полемики с «жидовствующими»234. Другой трактат, переведенный Герасимовым, был известен как «De adventu Messiae»: сочинение, написанное в XIV веке, автором которого, как утверждалось, был некий Самуил, испанский иудей XI столетия, принявший христианство. Этот перевод был более известен и даже привлек внимание Максима Грека235. Ни одно из двух сочинений, похоже, не было знакомо главному противнику «жидовствующих», Иосифу Волоцкому, когда он после 1502 года составлял последнюю редакцию «Просветителя».

С того момента, как Геннадий занял новгородскую кафедру, и до его смещения в 1504 году он инициировал перевод наиболее крупного корпуса латинских текстов, которые когда-либо были известны средневековой Руси и России. Самым важным из них, вероятно, была Геннадиева Библия, как ее принято называть. Значение Библии было двояким. Это была первая славянская рукопись, содержавшая полный текст Библии, кроме того, она включала в себя перевод из Вульгаты нескольких ветхозаветных книг, ранее не переводившихся на славянский язык. Не стоит удивляться отсутствию полной рукописи Библии. На средневековом Западе такие рукописи до XIII века были очень редкими. Конечно, переписчики создавали много рукописей, содержавших четыре Евангелия, Деяния и Послания апостолов и Псалтирь. Все эти тексты не только были ключевыми для христианского вероучения, но и использовались в богослужении. Пятикнижие встречалось реже, но такие рукописи существовали. Только в XIII веке рукописи с полным текстом Библии стали обычными, в значительной степени благодаря потребностям университетов. В конце концов появились и вернакулярные переводы, а с изобретением печатных станков быстро распространились издания латинской Вульгаты и переводы, начиная с Библии Гутенберга в 1454–1455 годах236. В византийском мире ситуация была похожей: рукописи полной греческой Библии были редкими, и, в отличие от Запада, такое положение сохранилось до XV века237. Восточные славяне следовали той же модели, так что инициатива Геннадия, объяснимо поздняя, являлась исключением238. Тем не менее его достижение дало русской церкви преимущество перед церковью греческой и приблизило ее к западной культуре239.

Перевод всего текста Библии, безусловно, был новацией, но в еще большей степени это верно в отношении включенных в библейские книги предисловий св. Иеронима и толкований францисканца Николая де Лиры, а также «Mammotrectus super Bibliam» Джованни Маркезини из Реджо и «Vocabularius breviloquus» Иоганна Рейхлина240. Два последних сочинения были, по сути, словарями, которые разъясняли смысл слов в тексте. Николай де Лира представил более существенный комментарий. Комментарий Николая, который русские переводчики обнаружили в печатных текстах Библии, объяснял слова и факты, а не был посвящен аллегорическому смыслу текста. Тем не менее в Геннадиевой Библии его комментарий, похоже, использовали редко. Также и предисловия св. Иеронима, главным образом к Ветхому Завету, были преимущественно текстуальными, а не теологическими, а другие предисловия, например к Евангелию от св. Иоанна, – это старые предисловия к средневековому славянскому переводу, в данном случае Феофилакта Болгарского (ок. 1100)241. Главные заимствования из Вульгаты – порядок книг, предисловия св. Иеронима, а также неканонические книги Ветхого Завета (кн. Маккавеев, Иудифи, Премудрости Соломона, Эсфири (гл. 10–16), 3‑я и 4‑я книги Ездры). В результате появилась рукопись Библии без теологического толкования, что выделяло ее на фоне византийской и славянской традиций толкования Пятикнижия («Толковая Палея»), Псалтири и других библейских текстов.

Двор Василия III

После смещения Геннадия с архиепископской кафедры в 1504 году в Новгороде работа над переводами закончилась. Следующий архиепископ Серапион занимал кафедру три года, а затем до 1526 года она оставалась вакантной. Переводы возобновились в Москве, и с этого момента центром инноваций в русской культуре стал двор великого князя. Туда перебрались и Дмитрий Герасимов, и Влас Игнатьев, и оба поступили на службу к великому князю Василию III (1505–1533)242. Сам Василий вроде бы не выказывал прямого интереса к переводам, но он принял к себе основных переводчиков, задействовав их в дипломатических и других делах. Великокняжеский двор был тесно связан с митрополичьей кафедрой, а новый митрополичий Успенский собор и резиденция митрополита находились в непосредственной близости от княжеского дворца. До 1511 года русскую церковь возглавлял митрополит Симон, которому наследовал Варлаам243. Ни тот, ни другой не оказали значительной поддержки переводам, появление которых относится ко времени их пребывания на кафедре, а в 1521 году отказ Варлаама разрешить Василию III развестись с женой Соломонией из‑за ее бездетности привел к его смещению. При Варлааме были восстановлены отношения с греческой церковью, а в 1518 году в Москву пригласили Максима Грека244. Митрополит Даниил (1522–1539) был совсем другим. Он поддержал развод Василия III и его повторный брак (с княжной Еленой Глинской), осудил Максима Грека в 1525 и 1531 годах, а сам был незаурядным писателем. Поощрял переводы и другой клирик – Макарий, архиепископ Новгородский в 1526–1542 годах. Он был покровителем переводчиков, хотя они по большей части служили князю в Москве и не работали в Новгороде.

Одним из немногих переводов, в данном случае богословского текста, созданных при митрополите Варлааме, стала русская версия антиисламского трактата Риккольдо да Монтекроче. Нет никаких указаний на переводчика, кроме того, что он работал в 1516–1517 годах, а самая ранняя из известных рукописей происходит из Пафнутьево-Боровского монастыря (где в те годы монашествовал будущий архиепископ Макарий Новгородский). Перевод, скорее всего, был сделан с латыни, хотя и не с оригинала Риккольдо: вероятно, с вторичного латинского перевода с греческого перевода Димитрия Кидониса. В русской версии содержалась лишь половина оригинального текста. В ней было опущено детальное опровержение Корана, а оставалась только защита Риккольдо христианского учения о Троице от исламского монотеизма245.

В какой-то момент после смещения Геннадия в 1504 году Дмитрий Герасимов поступил на службу к великому князю. Герберштейн встретил его в 1517 году и упомянул о его поездках в Данию. Василий III также посылал Герасимова в Рим, где тот увиделся с Паоло Джовио246. Молодой гуманист не только отметил свое впечатление о Герасимове и его знании латыни («совсем неплохом» – «haud inepte»), но и получил от него много информации для своей небольшой книжечки о Руси247. В Москве Герасимов работал с Максимом Греком после приезда последнего в 1518 году248. Письмо Герасимова от этого периода к великокняжескому дьяку М. Г. Мисюрю-Мунехину в Псков красноречиво свидетельствует о нем самом и о Максиме Греке. Мунехин задал переводчику вопрос об увиденной им иконе, на которой Христос был изображен в виде распятого серафима, а Герасимов пересказал свой разговор о ней с Максимом Греком. Герасимов охарактеризовал последнего как «мужа учена греческому писанию, и латынскому не потолику, да горазд же, да не потолику, и обычай многихь земель знает, греческихь и латынскихь и фрязскихь и аламанскихь»249. Изображение распятого серафима, как Максим сказал Герасимову, было богохульным, поскольку серафим, образ души Христа, невозможно было прибить к кресту, ведь душа бесплотна. Это было «как бы от ереси». Ирония заключается в том, что образ был католическим по происхождению и распространялся, похоже, из Пскова, видимо, для того, чтобы поддержать православных полемистов250. В чем бы ни состояла суть спора об иконе, приведенное Герасимовым описание Максима Грека показывает, что́ именно, по его мнению, делало того ученым: знание греческого и латинского языков и чужеземных обычаев. В 1522 году Герасимов также выполнил перевод Латинской грамматики Доната, которая (с дополнениями) оставалась стандартным учебником в позднесредневековой Европе. Перевод грамматики и краткого вводного текста показывает не только ученость Герасимова, но и его стремление распространять свои познания. Оба текста содержали подстрочный перевод, воспроизводящий латинский оригинал латинскими буквами, а также полный перевод с латыни на русский. Как отмечали исследователи, книги предназначались для обучения латыни251 и не являлись теоретическими лингвистическими изысканиями. Самый важный труд Герасимова появился лишь в 1536 году при поддержке Макария, тогда еще архиепископа Новгородского.

Приезд в 1518 году Максима Грека (Михаила Триволиса) привнес много нового в жизнь русской церкви и великокняжеского двора. Греческого монаха с Афона пригласили помочь с исправлениями перевода Псалтири по греческому тексту Септуагинты. Незадолго до этого греческая и русская церкви восстановили общение. После падения Константинополя в 1453 году патриарший трон стал объектом яростного соперничества греческих клириков. Некоторых из них поддерживали господари Валахии и Молдавии, но окончательное решение принимал султан. Вопрос об унии с Римом отошел на второй план. Наконец, в патриархат Пахомия I (1504–1513) и Феолепта I (1513–1522) установилось подобие порядка. Влияние патриарха постепенно возрастало одновременно с завоеваниями Селима I (султан в 1512–1520 годах), покорившего Сирию, Палестину и Египет252. Православные церкви этих стран с тех пор оказались под действенным, а не только номинальным контролем Константинополя. При Феолепте Василий III и митрополит Варлаам восстановили отношения с греками. Первым свидетельством тому стало письмо 1516 года от Феолепта к Варлааму с просьбой о помощи, однако афонские монахи инициировали контакты с Русью уже в 1508 году253.

К тому времени греки едва ли оставались носителями «византийской традиции», как хотелось верить многим ученым прошлого. В еще большей степени, нежели на Руси, сохранение православной позиции в отношении хлеба причастия, filioque и других вопросов не означало отречения от западной светской и даже католической богословской культуры. Уже в XIV веке византийские ученые заинтересовались схоластикой, причем одни перешли в католичество, а другие остались верны православию254. Примером последней позиции в XV веке был, как мы видели, Геннадий Схоларий. Его ученик Матвей Камариот до своей смерти в 1490 году оставался самым выдающимся греческим ученым в Константинополе, и он разделял культурные предпочтения Схолария255.

Михаил Триволис, прославившийся на Руси под своим монашеским именем Максим, родился в Арте в 1470 году, а затем вместе с семьей перебрался через узкий пролив на остров Корфу, тогда принадлежавший Венеции. Там он начал учебу. Около 1492 года он отправился во Флоренцию с Иоанном Ласкарисом и провел десятилетие в Италии, будучи одним из многих греческих ученых, работавших переписчиками и учителями. Там он услышал проповеди Савонаролы, познакомился с его трудами и стал его поклонником. Он также высоко ценил католические монастыри доминиканского и картузианского орденов, которые увидел во Флоренции. Около 1505 года он отправился на Афон и постригся в монахи. Там он получил предложение отправиться в Москву256. За приглашением, должно быть, стоял митрополит Варлаам (1511–1522), но именно великий князь Василий просил афонских монахов в 1516 году прислать ему переводчика книг Савву. Монахи немедленно ответили, что Савва слишком стар и болен, так что они отправляют вместо него Максима. Афонцы писали, что Максим из Ватопедского монастыря «искусен в божественных книгах и подходит для изложения всяких книг, церковных и так называемых эллинских (то есть языческих), потому что вырос, окруженный ими с юности, и, в отличие от других, выказал себя добродетельным, что подтверждают многочисленные рекомендации». Хотя Максим знал латынь и греческий, русский ему был незнаком, но он его быстро выучит257. Максим получил образование на родине, на острове Корфу, владении Венеции, и в Италии. Его западное образование не было исключительным для грека в то время. Новым стал приезд ученого грека в Москву.

[180] Barbieri G. Milano e Mosca nella politica del Rinascimento. Bari: Adriatica, 1957. P. 90–95.

[181] Россия и Италия: сборник исторических материалов и исследований, касающихся сношений России с Италией / Сост. Е. Ф. Шмурло: В 3 т. СПб.: Императорская Академия наук, 1907–1911, зд.: Т. 3. Ч. 1: Отчет ученого корреспондента в Риме. СПб., 1911. С. 25.

[182] Россия и Италия. Т. 3. Ч. 1. С. 22.

[183] Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера. С. 300–303, 305–306.

[184] Баталов А. Л., Журавлева И. А., Качалова И. Я., Маштафаров А. В., Моршакова Е. А. Благовещенский собор // Православная энциклопедия. Т. 5. М.: ЦНЦ «Православная энциклопедия», 2002. С. 276–293.

[185] Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера. С. 300–301, 305–306.

[186] Эта церковь существовала в начале XIV века и также служила местом погребения для некоторых членов московского правящего дома вплоть до возведения Архангельского собора. Храм оставался на том же месте до разрушения в 1933 году: Воронов А. А. Монастыри Московского Кремля. М.: Изд-во ПСТГУ, 2009.

[187] Золотая палата (позднее – Золотая Царицына палата) – несохранившаяся каменная палата великокняжеского дворца в Кремле, построенная в конце XV – начале XVI века, приблизительно в одно время с Грановитой палатой. – Прим. науч. ред.

[188] Подъяпольский С. С., Евдокимов Г. С., Рузаева Е. И., Яганов А. В., Яковлев Д. Е. Новые данные о Кремлевском дворце рубежа XV–XVI вв. // Древнерусское искусство. Русское искусство позднего Средневековья: XVI век / Ред. А. Л. Баталов. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. С. 51–98; Подъяпольский С. С. Московский Кремлевский дворец в XVI в. по данным письменных источников // Древнерусское искусство. С. 99–119.

[189] Olearius A. Vermehrte newe Beschreibung. S. 146. Олеарий ошибался, считая, что царь Михаил построил для своего наследника Алексея «ein sehr prächtiges Gebäu und Pallast auf Italienische art» («великолепное здание и дворец в итальянском стиле»). На самом деле дворец был построен в конце XV века, но Олеарий думал, что тот похож на итальянские.

[190] Алоизио перестроил дворцовую церковь Рождества Богородицы в 1514–1516 годах: Подъяпольский С. С. и др. Новые данные. С. 52.

[191] Строго говоря, известны лишь фрески, созданные после пожара 1547 года. Подобедова О. И. Московская школа живописи при Иване IV. М.: Наука, 1972. С. 59–68.

[192] Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера. С. 299.

[193] Матасова Т. А. Миланский список Московской грамоты 1493 г. Автограф грека из окружения Софьи Палеолог // Древняя Русь: вопросы медиевистики (далее – ДРВМ). 2020. Т. 80. № 2. С. 5–13.

[194] Artisti Lombardi del secolo XV: i Solari // Archivio storico Lombardo. 1878. Vol. 5. № 2. P. 691–692. Переиздание с русским переводом см.: Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера. С. 310–311. О Баскапе см.: Rota A., Arisi P., Buganza S., Rossetti E. Novità su Gualtero Bascapè committente d’arte e il cantiere di Santa Maria di Brera alla fine del Quattrocento // Archivio storico Lombardo. Serie XII. 2008 (Anno CXXXIV). Т. XIII. P. 47–92.

[195] Бартенев С. П. Московский Кремль в старину и теперь: В 2 кн. М.: Министерство Императорского двора, 1912–1916, зд.: Кн. 1: Исторический очерк кремлевских укреплений. М., 1912. С. 56–61.

[196] Забелин И. Е. История города Москвы. М.: Н. Н. Кушнерев, 1905. С. 145; Петров Д. А. Архангельский собор и его связи с памятниками итальянской архитектуры // Московский Кремль XVI столетия: древние святыни и исторические памятники: Сб. ст. в 2 кн. / Ред. А. Л. Баталов, С. А. Беляев, И. А. Воротникова. М.: Московский Кремль; БуксМАрт, 2014, зд: Кн. 1. С. 169–196; Баталов А. Л. Некоторые направления в теории и практике итальянского Ренессанса и их отражения в деятельности итальянских архитекторов в России в XVI веке // Актуальные проблемы теории и истории искусства: Сб. науч. ст. Вып. 6 / Ред. А. В. Захарова, С. В. Мальцева, Е. Ю. Станюкович-Денисова. СПб.: НП-Принт, 2016. С. 229–241, 880 (илл.).

[197] Посольство столкнулось с трудностями на пути домой. Ливония была для них закрыта, и они провели три или четыре года у Стефана Великого, господаря Молдавии, а крымский хан одолжил им денег для возвращения в Москву. Карачаров и Ралли должны были выехать из Италии в Россию около 1499 года, так как их посольство покинуло Москву в 1498 году, согласно русским документам, посвященным дипломатическим отношениям с Крымом. См.: Сборник Императорского русского исторического общества (далее – СИРИО). Т. 95: Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. СПб., 1895. С. 22. См.: Sizonenko T. Romes outside of Italy: Alevisio Novy and the Circulation of Renaissance Architecture in Muscovy and Crimea // The Land Between the Two Seas: Art on the Move in the Mediterranean and the Black Sea 1300–1700 / Ed. A. Payne. Leiden: Brill, 2022. P. 177–199.

[198] Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера. С. 303–305; ПСРЛ. Т. 13: Первая половина. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1904. С. 94.

[199] Баталов А. Л. Ренессансная орнаментация в архитектуре эпохи Ивана Грозного // Московский Кремль XVI столетия. Т. 1. С. 219–236; Баталов А. Л. Московское каменное зодчество конца XVI века. М.: НИИ Российской Академии художеств, 1996. С. 178–248.

[200] Ранний пример использования западного иконографического мотива и последовавшей полемики см.: Kriza A. The Russian Gnadenstuhl // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 2016. Vol. 79. P. 113–122.

[201] Tomelleri V. S. Alcune osservazioni su Medioevo e Umanesimo nella Moskovskaja Rus // Linee di confine: Separazioni e processi di integrazione nello spazio culturale slavo / Ed. by G. Moracci, A. Alberti. Florence: Firenze University Press, 2013. P. 100.

[202] Fennell J. L. I. Ivan the Great. P. 29–65; Черепнин Л. В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. М.: Соцэкгиз, 1960; Шапиро А. Л. и др. Аграрная история Северо-Запада России: В 3 т. Л.: Наука, 1971–1978.

[203] Библиография работ, посвященных «ереси» и Иосифу Волоцкому, обширна. См. фундаментальные труды Казаковой и Лурье: Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV – начала XVI века. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955; Лурье Я. С. Идеологическая борьбе в русской публицистике конца XV – начала XVI века. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960; Taube M. The Kievan Jew Zacharia and the Astronomical Works of the Judaizers // Jews and Slavs. 1995. Vol. 3. P. 168–198; Idem. The Fifteenth-Century Ruthenian Translations from Hebrew and the Heresy of the Judaizers: Is There a Connection // Speculum slaviae orientalis. Московия, Юго-Западная Русь и Литва в период позднего Средневековья / Ред. В. В. Иванов, Ю. Верхоланцева. М.: Новое издательство, 2005. С. 185–208; Алексеев А. И. Сочинения Иосифа Волоцкого в контексте 1480–1510 гг. СПб.: Российская национальная библиотека, 2010; Алексеев А. И. Религиозные движения на Руси последней трети XIV – начала XVI в.: стригольники и жидовствующие. М.: Индрик, 2012; Goldfrank D. Iosif «Syllogistikos»: an Analysis of «Prosvetitel» // Canadian-American Slavic Studies. 2020. Vol. 54. P. 99–133.

[204] В недавних работах указывается, что Казакова, Лурье и их предшественники преувеличили различия. Ostrowski D. Church Polemics and Monastic Land Acquisition in Sixteenth-Century Muscovy // Slavonic and East European Review. 1986. Vol. 64. № 3. P. 355–379; The Monastic Rule of Iosif Volotsky / Ed. D. Goldfrank. Kalamazoo (Michigan): Cistercian Publicans, 2000. P. 1–60; Плигузов А. И. Полемика в русской церкви первой трети XVI столетия. М.: Индрик, 2002; Bushkovitch P. Parties and Factions in the Russian Orthodox Church, 1480–1590: Some Observations // Russian History. 2020. Vol. 47. P. 186–194.

[205] Wimmer E. Novgorod – ein Tor zum Westen; Tomelleri V. S. Sulla Latinitas di Novgorod: Alcuni casi di intertestualità inconsapevole // Studi Slavistici. 2020.Vol. 17. № 2. P. 15–36; др. статьи того же автора.

[206] Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения, конец XIV – начало XV в. Л.: Наука, 1975; Бессуднова М. В. Россия и Ливония в конце XV века: истоки конфликта. М.: Квадрига, 2015.

[207] Wimmer E. Novgorod. S. 69.

[208] Лурье Я. С. Геннадий // СККДР. Вып. 2. Вторая половина XIV–XVI в. Ч. 1 (А–К). Л.: Наука, 1988. С. 145–146; Геннадий // СККДР. Вып. 2. Ч. 3: Библиографические дополнения. Приложение. СПб.: Дмитрий Буланин, 2012. С. 54–58; Wimmer E. Novgorod. S. 63–65; ПСРЛ. Т. 25. С. 309; ПСРЛ. Т. 12: Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1901. С. 169 (февраль 1477 года: пожар в келье чудовского архимандрита Геннадия), 215 (1483 год: чудовский архимандрит Геннадий основывает каменный храм Св. Алексия-чудотворца).

[209] Досифей. Слово о сотворении Жития начальников Соловецких // Великие Четьи минеи, апрель 8–21. М.: Синодальная типография, 1912. С. 586–589, особ. С. 588. Досифей был игуменом Соловецкого монастыря около 1503 года: Строев П. Списки иерархов и настоятелей монастырей Российской церкви. СПб.: Балашев, 1877. С. 816; Дмитриева Р. П. Геронтий // СККДР. Вып. 2. Ч. 1. С. 198–201.

[210] Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 81; Лурье Я. С. Геннадий.

[211] ПСРЛ. Т. 25. С. 330 («поставлен бысть»); ПСРЛ. Т. 27. М., 2007. С. 286: Сергий недолгое время был архиепископом Новгородским; его заменил Геннадий: ПСРЛ. Т. 12. С. 216 (12 декабря 1484 года: «был поставлен»).

[212] Лурье Я. С. Идеологическая борьба. С. 417–420; ПСРЛ. Т. 6. Изд. 1‑е. СПб., 1853. С. 49.

[213] О текстах см.: Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения. С. 309–320. Список книг, которых не хватало Геннадию, включал греческих отцов церкви и такие библейские книги, как Бытие и Книги Царств, уже существовавшие в славянских переводах: Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения. С. 320; Wimmer E. Novgorod. S. 52; Томеллери В. Заметки о деятельности Геннадиевского кружка // Russica Romana. 1999. Т. 6. С. 11–26. Из всех «пророческих» книг только разделы Книги Иезекииля и Книги Иеремии отсутствовали в старых славянских версиях.

[214] ПСРЛ. Т. 12 и др.; Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения. С. 379–386.

[215] Лурье Я. С. Идеологическая борьба. С. 129–135. Taube M. The Kievan Jew Zacharia; Taube M. The Fifteenth-Century Ruthenian Translations.

[216] Лурье Я. С. Идеологическая борьба. С. 140–143, 172–174. В дворцовой администрации было всего около пятнадцати дьяков: Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М.: Мысль, 1982. С. 251; Алексеев И. С. У кормила русского государства.

[217] Bushkovitch P. Succession to the Throne in Early Modern Russia: The Transfer of Power 1450–1725. New York: Cambridge University Press, 2021. P. 55–62.

[218] Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. С. 197–232.

[219] Существует обширная литература о ранних переводах с греческого. См., например: Мещерский Н. А. Источники и состав древней славяно-русской переводной письменности IX–XV веков. Л.: Изд-во ЛГУ, 1978; Thomson F. J. The Reception of Byzantine Culture in Medieval Russia, Aldershot: Ashgate Variorum, 1999; Буланин Д. М. Древняя Русь // История русской переводной художественной литературы. Т. 1 / Ред. Ю. А. Левин. СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. С. 17–58.

[220] Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1 // РИБ. Ч. 6. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1880. С. 775; Седельников А. Д. Рассказ 1490 г. об инквизиции // Труды Комиссии по древнерусской литературе. Т. 1. Л., 1932. С. 33–57, особ. С. 49–50; Алексеев А. И. Религиозные движения на Руси. С. 268–270; Goldfrank D. The «Judaic-Reasoning Novgorod Heretics» and Some Echoes of Spain in Late-Medieval Russia // Russian History. 2018. Vol. 44. P. 547–569; Uebersberger H. Österreich und Russland seit dem Ende des 15. Jahrhunderts. Wien; Leipzig: W. Braumüller, 1906. S. 18–21. Торре был в России с февраля 1490 года и как минимум все лето.

[221] Wimmer E. Novgorod. S. 93–99; Алексеев А. А. Текстология славянской Библии. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. С. 281; Freidhof G. Vergleichende sprachliche Studien zur Gennadius-Bibel (1499) und Ostroger Bibel (1580/81). (Die Bücher Paralipomenon, Esra, Tobias, Judith, Sapientia und Makkabäer). Frankfurt: Athenäum Verlag, 1972.

[222] Буланин Д. М. Булев (Бюлов) Николай // СКДДР. Вып. 1. Ч. 1. С. 101–103; Wimmer E. Novgorod. S. 101–110; Angermann N. Neues über Nicolaus Bulow und sein Wirken Im Moskauer Rußland // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1969. Bd. 17. H. 3. S. 408–419.

[223] Лурье Я. С. Идеологическая борьба. С. 269–282; Wimmer E. Novgorod. S. 113–116.

[224] Matasova T. Old Russian Translation of Cosmographia, sive de Situ orbis by Pomponius Mela: Reception of Renaissance Culture in Muscovy (15–17th Centuries) // Essays on the Spread of Humanistic and Renaissance Literary Civilization in the Slavic World (15–17th Centuries) / Ed. G. Siedina. Florence: Firenze University Press. 2020. P. 37–52; Матасова Т. А. Античный географический трактат в Московской Руси: Первая книга «Географии» Помпония Мелы в древнерусском переводе // Средневековая Русь. Вып. 12 / Ред. А. А. Горский. М.: Индрик, 2016. С. 283–348.

[225] Wimmer E. Novgorod. S. 55–57, 110–113; Gläser W. Ghotan, Domvikar und Diplomat, Schriftgiesser und Buchdrucker. Lübeck: W. Gläser, 1903.

[226] Повесть о споре жизни и смерти / Ред. Р. П. Дмитриева; пер. Л. А. Дмитриева. М.; Л.: Наука, 1964; Schulte B. Die deutschsprachigen spätmittelalterlichen Totentänze. Köln; Wien: Böhlau Verlag, 1990. S. 49, 210. Готан напечатал текст на латыни и нижненемецком, но, похоже, в Новгороде перевели латинскую версию. См.: Skvairs E. Ein umbekannter Druck des Zwiegesprächs zwischen Leben und Tod von Bartholomäus Ghotan // Gutenberg-Jahrbuch. 2005. S. 115–121.

[227] Wimmer E. Novgorod. S. 66–67; Майков Л. Н. Последние труды Л. Н. Майкова. I. О Герасиме Поповке, русском книжнике XV‑го века // Известия ОРЯС. 1902. Т. V. Кн. 2. С. 371–379.

[228] Wimmer E. Novgorod. S. 67–72.

[229] Ibid. S. 93–99.

[230] Ibid. S. 58, 72–93; Tomelleri V. S. Il Salterio Commentato di Brunone di Würzburg in area Slavo-orientale. München: Otto Sagner Verlag, 2004. P. 1–49.

[231] «Rationale divinorum officiorum» Wilgelmi Durandi в русском переводе конца XV в. / Ред. И. П. Медведев, подгот. текста А. А. Романова, В. А. Ромодановская. М.; СПб.: Индрик, 2012. С. 11–18, 140.

[232] Wimmer E. Novgorod. S. 165–173; Ягич В. Рассуждение южно-славянской и русской старины о церковно-славянском языке = Codex slovenicus rerum grammaticarum. СПб., 1896. С. 812–911 [извлечено из: Исследования по русскому языку. Т. 1. СПб.: ОРЯС, 1885–1896].

[233] Pereswetoff-Morath A. A Grin without a Cat: 2 vols. Lund: Lund University, 2002. Vol. 1. P. 199–203.

[234] Федорова Е. С. Школа перевода в Древней Руси на рубеже XV–XVI вв.: Николай де Лира и Дмитрий Герасимов. 2‑е изд. М.: Языки славянской культуры, 2021. С. 304.

[235] Pereswetoff-Morath A. A Grin without a Cat. Vol. 1. P. 203–209.

[236] Liere F. van. An Introduction to the Medieval Bible. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 20–50, 177–205.

[237] Parpulov G. R. The Bibles of the Christian East // The New Cambridge History of the Bible / Ed. by R. Marsden, E. A. Matter. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 309–324.

[238] О нескольких других попытках см.: Ромодановская В. А. О целях создания Геннадиевской Библии как первого русского библейского кодекса // Книжные центры древней Руси. Севернорусские монастыри / Ред. С. А. Семячко. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. С. 278–305.

[239] Вскоре после Геннадиевой Библии появилась славянская рукопись (1507) Матвея Десятого, русского книжника из Торопца (в Смоленском княжестве, тогда – литовском), работавшего в канцелярии Великого княжества Литовского. Он составил ее для православного Супрасльского Благовещенского монастыря на западной окраине Великого княжества Литовского. См.: Славянская Библия в эпоху раннего книгопечатания / Ред. А. А. Алексеев. СПб.: Изд-во Пушкинского Дома, 2017; а также публикацию текста: Библия Матвея Десятого: В 2 т. / Ред. А. А. Алексеев. СПб.: Изд-во Пушкинского Дома, 2020. Труд Матвея – неполная Библия, в рукописи были только пророческие книги и Новый Завет. Первой полной славянской православной Библией в Великом княжестве Литовском стала Острожская Библия 1581 года.

[240] Wimmer E. Novgorod. S. 122–123; Ромодановская В. А. О целях создания Геннадиевской Библии. С. 300–301; Liere F. van. An Introduction to the Medieval Bible. P. 166–167, 172–173.

[241] Wimmer E. Novgorod. S. 119–120.

[242] Зимин А. А. Россия на пороге нового времени; Филюшкин А. И. Василий III. М.: Молодая гвардия, 2010.

[243] О митрополитах Симоне и Варлааме написано немного. О последнем см.: Казакова Н. А. Очерки по истории русской общественной мысли: первая треть XVI века. Л.: Наука, 1970. С. 106–115. Об их возведении на кафедру см.: Bushkovitch P. The Selection and Deposition of the Metropolitan and Patriarch of the Orthodox Church in Russia 1448–1619 // Être catholique – être orthodoxe – être protestant: Confessions et identités culturelles en Europe mediévale et modern / Ed. by M. Derwich, M. V. Dmitriev. Wrocław: LARHCOR, 2003. P. 134–140.

[244] Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 267–299, 323–363.

[245] Bushkovitch P. Orthodoxy and Islam in Russia 988–1725 // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. 2010. Bd. 76. S. 129–131.

[246] Herberstein S. von. Rerum Moscovitarum commentarii / Hrsg. F. Kämpfer [et al.]. München: Osteuropa-Institut, 2007. S. 380.

[247] [Giovio P.] Pauli Iovii Libellus de legatione Basilii Magni Principis Moscoviae ad Clementem VII Pontificem Maximum. Basel, 1527.

[248] Синицына Н. В. Максим Грек в России. М.: Наука, 1977. С. 62–64.

[249] Горский А. В. Максим Грек Святогорец // Прибавления к изданию Творений святых отцов в русском переводе. Т. 18. М.: Типография В. Готье, 1859. С. 190–192; Wimmer E. Novgorod. S. 81–82.

[250] Горский А. В. Максим Грек. С. 190–191; Kriza A. The Russian Gnadenstuhl. P. 113–122.

[251] Tomelleri V. S. Der russische Donat: vom Lateinischen Lehrbuch zur russischen Grammatik. Köln: Böhlau, 2002.

[252] Mikhail A. God’s Shadow: Sultan Selim, His Ottoman Empire and the Making of the Modern World. New York: Liveright, 2020.

[253] Каштанов С. М. и др. Россия и греческий мир в XVI веке / Ред. С. М. Каштанов. Т. 1. М.: Наука, 2004. С. 131–136, 339–340.

[254] Plested M. Aquinas in Byzantium // The Cambridge Intellectual History of Byzantium / Ed. by A. Kaldellis, N. Siniossoglou. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 542–556.

[255] Gritsopoulos T. Patriarkhike megale tou genous skhole. Т. 1. Athens, 1966. P. 74–80 (=Bibliothēkē tēs en Athēnais Philekpaideutikēs Hetaireias. Ar. 37); Podskalsky G. Griechische Theologie in der Zeit der Türkenherrschaft. München: C. H. Beck, 1988. S. 86–87; Papadakes K. Matthaios Kamariotes: to theologiko tou ergo. Thessaloniki, 2000. P. 44–47, 174, 183–186, 382–383; Khatzemikhael D. K. Mathaios Kamariotes: Symbole ste melete tou bio, tou ergou kai tes epokhes tou. Thessaloniki: Aristotle University of Thessaloniki, 2002. P. 7, 15–16.

[256] Иконников В. С. Максим Грек и его время: историческое исследование. 2‑е изд. Киев: Типография императорского университета Св. Владимира, 1915. С. 1–2, 35–36, 156; Denisoff É. Maxime le Grec et l’Occident: contribution á l’histoire de la pensée religieuse et philosophique de Michel Trivolis. Paris: Desclée, de Brouwer; Louvain; Bibliothèque de l’Université, 1943; Иванов А. И. Литературное наследие Максима Грека. Л.: Наука, 1969; Синицына Н. В. Максим Грек; Плигузов А. И. Полемика в русской церкви. С. 179–252; Garzaniti M. Michel Trivolis / Maxime le Grec (1470 – env. 1555/56) sa vie et sa carrière // Revue des études slaves. 2019. Т. 90. № 3. P. 431–452; Гардзанити М. «Слово о нестроениях и бесчиниях» Максима Грека: к источникам Плача Василия // Русская литература. 2021. № 1. С. 55–70; Romoli F. Massimo il Greco e gli ordini religiosi dell’Occidente. Florence: Firenze University Press, 2021; Ромоли Ф. Антимагометанские статьи в «Triumphus crucis» Джироламо Савонаролы в Первом собрании сочинений Максима Грека: некоторые текстуальные совпадения // ТОДРЛ. Т. 65 / Ред. Н. В. Понырко. СПб.: Росток, 2017. С. 84–100; Bushkovitch P. Maksim the Greek: New Directions // Canadian-American Slavic Studies. 2023. Vol. 57. P. 303–318.

[257] Каштанов С. М. и др. Россия и греческий мир. С. 129–130, 157–159, 336–338, особ. С. 337.