Верил ли Маяковский в интернационал? Верил. И вместе с этим видел экспансию – пусть и коммунистическую, но исходящую из России, – и готов был стать певцом этой экспансии, и стал.
Быкову, чтоб вывернуться из этого, вполне себе примитивного парадокса, надо всего лишь написать: Маяк «примкнул к большевикам как к наиболее решительным разрушителям».
Ну да, а потом Маяковский написал сотни восхищённых строк о стройках, советском гигантизме, мартеновских печах и вдохновенные стихи про «здесь будет город-сад». Но нет, это всё лишнее для Быкова, это надо отсечь.
Про черносотенцев Маяковский написал одну строчку – но Быков её любовно процитировал, а про сытую сволочь, посетителей ресторанов, белогвардейцев, нэпманов – тысячи строк, но Быков их забыл, как и не было.
Но давайте и мы поработаем в альтернативном жанре.
Мир, в котором жил Дмитрий Львович, сочиняя книгу про Маяковского, – все эти столичные залы, собиравшиеся похихикать на «Гражданина поэта», все эти киевские оранжисты и воздыхатели Майдана, бесконечно иронизирующие над «распятым русским мальчиком» (Быков не преминул ехидно вспомнить о нём в своей книге), вся эта буржуазия с площади Болотной, – разве их любил Маяковский?
Ему и нынешняя Россия не понравилась бы – но с её неистовыми критиками его не единило ничего вообще. Ровным счётом ни-че-го.
Если б он и бил кого-то палкой – так это Дмитрия Львовича за его хамские очерки про Ленина (см. «Блуд труда»), за хамские стишки про Фиделя (см. «Гражданин поэт»), за всю прочую солёную, перчёную, неустанную, язвительную антисоветчину (см. в числе прочего всё ту же «Орфографию»).
Да, коммунизм Маяковского в России проиграл; но что взамен? Вот этот непрестанный хохот сытых и наглых людей, которых «предало Отечество»?
Сюда явился бы воскрешённый Маяковский – и обнял бы Быкова как родного? Сидел бы в первом ряду на показе «Гражданина поэта» и тоже хохотал?
Да вы с ума сошли.
Что было – то было
Интересная штука – человеческая биография. Особенно жизнь гения.
Её можно описывать бесконечно – и всё равно одно и то же, казалось бы, русло из раза в раз обнаруживает новые повороты, а в нашем случае уместно сказать – загибы.
Про жизнь Есенина можно сочинять (и уже сочинили) исследования прямо противоположного толка.
В одном он проживёт жизнь златоглавого агнца, которого всё время несёт рок событий, отрывая от жён и детей, европейских гаваней и рязанских полей, а в финале поэт погибнет от рук злодея, хотя планов у него было на 90 лет жизни минимум.
В другом исследовании стремительно спившийся человек кочует по психбольницам и спецлечебницам, а финал ему уготован: он себя убьёт.
Дозволительно смешать два этих напитка по вкусу, но похмелье всё равно будет неприятное.
Труднее всего быть беспристрастным – и не описывать того Есенина, которого себе уже сам давно придумал, а теперь раскрашиваешь.
И уж тем более не сводить при помощи поэта свои личные счёты с веком, другими поэтами и отдельными национальностями – скажем, с русской, или с какой-нибудь там не совсем русской.
Лучше всего быть холодным, как криминалист, и просто сопоставлять десятки свидетельств, ничего по возможности не додумывая.
Алла Марченко, напротив, написала книгу страстную и даже, в хорошем смысле, вдохновенную. Результат, хоть и спорный местами, в целом любопытный.
Интересней всего у неё получается про Есенина и его возлюбленных. Здесь Марченко, что называется, ломает стереотипы.
Анна Изряднова – мать первого ребёнка поэта – традиционно воспринималась как девушка, в целом, хорошая, но всё-таки простая, без затей. Марченко уверенно рисует другой образ: самоотверженной, сильной, умной, с характером, женщины. По итогам есенинской жизни – так вообще едва ли не самой лучшей его спутницы.
Зинаида Райх, мать двух есенинских детей и будущая жена режиссёра Мейерхольда, предстаёт в роли секс-бомбы (Марченко так и пишет), чьё эротическое очарование сносило мужские головы; заодно приводится дурного качества, зато малоизвестный слух, как, уже после смерти Есенина, постаревший Мейерхольд, бывший не в состоянии справиться с чувственной Зинаидой, позволял ей развлекаться с молодыми любовниками в его присутствии. Вот как, вот как.
Вообще, сексуальности даже не самого Есенина, а его подруг, – уделено особое внимание. Айседора Дункан и вовсе именуется блудницей.
И, кстати, по мнению Марченко, попытка понять, что такое Айседора и как она завладела Есениным, толкает последнюю его жену, внучку Льва Николаевича – Софью Толстую, – на роман с поэтом.
Толстой достаётся больше всего – упоминаются и «мохнатые ноги» Софьи, которые Есенин однажды обнажил перед гостями, и её якобы необычайная развратность. У Толстой, напомню, было два, много старше её, мужа до Есенина – один, к тому же, сифилитик. А потом ещё писатель Борис Пильняк в качестве любовника. По нашим временам – сущая ерунда, и для «развратности» – фактуры недостаёт.
Отдельно Марченко проходится по тёще – матери Софьи, которая хотела срочно прописать Есенина, чтоб Толстых не уплотнили в их московской квартире.
Не знаю, может, Алле Марченко что-то плохое сделали Толстые, – но некая заданность тут чувствуется.