Что мы уготовили этим советским девушкам, задаётся вопросом Солженицын, – если – слушайте внимательно! – «свободное владение своим телом и личностью вменяют им в антипатриотизм и в уголовное преступление?».
Ну то есть: спишь с немецким офицером, который в рабочее время убивает твой народ, – это «свободное владение своим телом и личностью», – зачем вы сюда вообще полезли, сталинские палачи?
И дальше: «Да не вся ли мировая (досталинская) литература воспевала свободу любви от национальных разграничений? От воли генералов и дипломатов? А мы в этом приняли сталинскую мерку: без указа президиума верховного совета не сходись. Твоё тело есть прежде всего достояние Отечества».
Да нормален ли он был вообще, этот наш бородатый пророк?
В какой такой досталинской литературе описано, что девке надо отдаться печенегу, поляку, французу – пока её отец, сын, брат воюет? Что это за неслыханная «свобода любви от национальных ограничений»?
Где про это можно прочитать, например, у Гоголя? Вы не помните? Я помню, у Гоголя Андрий в полячку влюбился, а отец его за это угробил. Это вот – отлично помню.
Где подобное у Льва Толстого? Где – у Гончарова, у Аксакова, у Чехова?
Но Солженицын не останавливается, и продолжает свой удивительный полёт: «Прежде всего – кто они были по возрасту, когда сходились с противником не в бою, а в постелях? Уж наверное не старше тридцати лет, а то и двадцати пяти?».
А чего так? А в 40 уже не могли сойтись? Почему ж?
Да потому что у Солженицына созрела идейка!
Если женщине сорок – получается, что она при прежнем режиме родилась и взрослела. А ему надо, чтоб ей было 18. Чтоб она – уже при Сталине появилась на свет! Тогда у него всё сойдётся.
И вот – у него всё сходится: «Значит, от первых детских впечатлений они воспитаны после Октября, в советской школе и советской идеологии».
Тут Солженицыну не важно, что и на фронт шли миллионы родившихся в 1918-м, в 1919-м, в 1920-м, в 1921-м, в 1922-м, в 1923-м, в 1924-м, в 1925 годах – самое повыбитое поколение, и самое героическое, основную жуть войны вынесшее на своих юных, молодых, советских плечах, вышедшие из тех самых советских школ, из той самой советской идеологии – советские ученики.
Солженицын, торопясь, не замечает очевидного, и клонит к своей идее: сошедшихся с фашистами можно понять, ведь, цитирую, советским девушкам «…прискучила пуританская преснятина наших собраний, митингов, демонстраций, кинематографа без поцелуев, танцев без обнимки».
А ещё, цитирую, они «…были покорены любезностью, галантностью, теми мелочами внешнего вида мужчины и внешних признаков ухаживания, которым никто не обучил парней наших пятилеток и комсостав фрунзенской армии».
Нет, ну вы посмотрите, что за прелесть!
В советских фильмах якобы не целовались – а им хотелось целоваться.
На самом деле – целовались, конечно, и обнажённую натуру показывали, и в советской литературе двадцатых и тридцатых – никакого пуританства не наблюдалось; чтоб в этом убедиться, достаточно перечитать «Тихий Дон», получивший в 1941 году первую Сталинскую премию.
Но Солженицын будто и не знает ничего такого!
Да и разве это поцелуи – со всякими там красноармейцами, с мозолистыми стахановцами, и тем более с представителями комсостава «фрунзенской армии» (оцените, какое и здесь сквозит презрение!). Поцелуи – это, например, с эсэсовцем, которого обучили, как это Солженицын именует, «внешним признакам ухаживания».
Ну и мерзость.
Мы вообще кого хотим выучить на этих книгах, преподаваемых в наших школах и университетах?
Солженицын пишет: «Но чья ж тут вина? Чья? Этих женщин?[30] Или – нас, всех нас, соотечественники и современники? Каковы ж были мы, что от нас наши женщины потянулись к оккупантам?»
Знаете что?
У меня два деда воевали на той войне. Прилепин Семён Захарович, артиллерист. И Нисифоров Николай Егорович, пулемётчик.
И я ответственно заявляю: я никакой вины не испытываю за них, уж извините.
Думаю, они отлично умели целоваться. И даже если б не умели – не испытывал бы.
Но на женщинах Солженицын не останавливается.
«А школьные учителя? – вопрошает он. – Те учителя, которых наша армия в паническом откате бросила с их школами и с их учениками…»
«В паническом откате», оцените.
[30] Которые рыдали, провожая отступающих нацистов. – прим. З.П.