В постсоветские времена нам часто рассказывали, как народ втайне ненавидел советские праздники, но мы тут с удовольствием сошлёмся на (цитируемый Беляковым) дневник Корнея Чуковского, кстати, отца будущей неистовой диссидентки Лидии Чуковской. В 1939 году, глядя в окно, он записывал: «1 мая очаровало меня. Праздник стал народным. Народным гулянием, народным торжеством. Перед „Националью“ – так называемая Аллея изобилия – веселая, беззаботная, молодёжная кутерьма. А площадь Свердлова: пароход с куклами, кино для всех на улице, танцы, гармошки, подлинно счастливые лица… Никогда не думал, что доживу до неофициального, полнокровного праздника».
Осенью 1940 года сын Цветаевой Мур тоже не без восторга записывает в дневнике: «Масса народа, лозунги, знамёна, музыка и солнце».
Как жила тогда сама поэтесса? Стараниями новейшего литературоведения в массовом сознании закрепился образ загнанной, замученной женщины, которая, вернувшись, пошла в кухарки, так как была лишена права на литературную работу.
Ситуация, мягко говоря, обстояла несколько сложнее.
В 1940 году был набран и уже готов к печати сборник стихов Цветаевой, который, увы, не приняли к публикации. Однако виной тому вовсе не партийные органы. Книга не ушла в печать по причине отрицательных внутренних рецензий, написанных собратьями по ремеслу. Объяснять это партийным диктатом не вполне честно – по той простой причине, что в том же 1940 году был опубликован сборник Ахматовой, более того, влиятельнейший Шолохов тогда же выдвигал её на Сталинскую премию. К слову, и у Есенина в 1940 году вышла очередная посмертная книга, вопреки другому устойчивому мифу, что при Сталине Есенин находился под запретом.
В любом случае, Цветаева без работы не сидела, занимаясь стихотворными переводами. Только за одну переведённую ей поэму – «Этери» – она получила в 1940 году 5200 рублей.
Чтобы понять, что это за суммы, вспомним, что средняя зарплата составляла тогда 339 рублей. Специалисты и передовики получали в среднем 600 рублей в месяц.
Обед в очень хорошей столовой стоил, к примеру, 2 рубля. Килограмм чёрной икры, которая свободно продавалась на Арбате, – 69 рублей.
Таким образом, Цветаева, вернувшись из Парижа, вошла в культурную советскую элиту, пусть даже и не выпустив немедленно книги стихов. Хотя надежд она не оставляла, и они были вполне весомы: отчего бы, собственно говоря, нет, если тот же Борис Пастернак, друг Марины Цветаевой, был тогда знаменитейшим советским стихотворцем.
14-летний Мур получал от матери на карманные расходы по сто рублей, ходил по театрам и ресторанам, отлично одевался и, в сущности, ни в чём себе не отказывал. Он был отлично, как сказали бы чуть позже, упакованный советский подросток.
Удивительно, правда? Мы ведь как-то иначе себе всё это представляли.
В библиотеках по всей стране устраивали обсуждения книг: новых романов Шолохова, Алексея Николаевича Толстого, Валентина Катаева, Ильфа и Петрова, книги стихов других выходцев из Серебряного века: например, Николая Асеева или Василия Каменского.
На литературные и музыкальные вечера собирались полные залы слушателей.
«Что вчера было в консерватории! – записывала в дневнике Елена Сергеевна, жена Булгакова. – У входа – толчея, у вешалок – хвосты. По лестнице с трудом, сквозь толпу пробирался бледный Шостакович. В первом отделении – Гайдн, „Аделаида“ Бетховена – пела Держинская».
(Имелась в виду знаменитая оперная певица Ксения Держинская.)
«Под конец – Шостакович. После его симфонии публика аплодировала стоя, вызывала автора. Он выходил взволнованный, смертельно бледный».
Итак, конец тридцатых, 1940-й, начало 1941 года: музыка окружает москвичей.
На московских бульварах играют духовые оркестры. У страны есть на это средства. Она хочет, чтоб советские люди обладали безупречным эстетическим вкусом. Чтоб они – улыбались.
Москвичи обожают оперу. Девушки делились на «козловитянок» и «лемешисток» – поклонниц солистов Большого театра Ивана Козловского и Сергея Лемешева.
12 октября 1940 года, продолжает рассказывать Беляков, на площади Маяковского открылся новый концертный зал Московской филармонии – зал имени Чайковского, и вскоре стал одним из любимейших мест москвичей.
Вообразите себе: 1940 год, дирижирует симфоническим оркестром Сергей Прокофьев, на фортепиано играет Святослав Рихтер.
В Большом театре Сергей Эйзенштейн ставит «Валькирию» Вагнера.
В тридцатые явился ещё один непомерный гений из простонародья – Георгий Свиридов. В 1937 году он пишет концерт для фортепиано № 1 и Симфонию № 1.
Просто произнесите эти три имени в ряд: Прокофьев, Шостакович, Свиридов, – и, положа руку на сердце, спросите себя: как мы нынче выглядим в сравнении с тем 1940 годом?
23 ноября 1940 года в малом зале Филармонии впервые исполнили фортепьянный квинтет Шостаковича. За него в марте 1941 года композитор получит Сталинскую премию.
При средней зарплате советских служащих в 339 рублей, на которую вполне можно было жить и содержать семьи, Сталинская премия первой категории составляла… 100.000 рублей. У Шостаковича будет пять сталинских премий, а у Прокофьева – шесть.
В области литературы лауреатами Сталинской премии станут, к примеру, Илья Эренбург и Вера Инбер – начавшие литературную работу ещё до революции и ранее жившие в эмиграции. Или такие старейшие мастера, как Сергей Сергеев-Ценский и Павел Бажов.
На самом деле, в словосочетании «Марина Цветаева – лауреат Сталинской премии» куда меньше фантастического, чем теперь может показаться.
Но это – про духовную пищу и про доходы творцов.
Теперь про хлеб насущный.