С какой стороны, что называется, посмотреть.
Мы слишком мало знаем о Бродском, который бросил по поводу русофобских заявлений писателя Милана Кундеры: «Кундера – это быдло. Глупое чешское быдло».
Никто до сих пор всерьёз не задумался, почему Бродский назвал роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», который в конце девяностых был одним из мировых бестселлеров, – «макулатурой».
Мы мало думали о Бродском, блестяще описавшем и предсказавшем тот чудовищный хаос, что воцарился в России после развала Союза:
Отдельная и немаловажная тема: любовь Бродского к двум русским женщинам; Бондаренко подробно пишет и об этом.
Тут, право слово, есть о чём задуматься: когда русские, в сугубо этническом смысле, поэты раз за разом выбирают себе в жёны и музы еврейских девушек, а еврей Иосиф Бродский, скажем так, последовательно поступал ровно наоборот.
Любопытно подметил Бондаренко ещё одно: в конце восьмидесятых, в начале девяностых не слишком длинная жизнь Бродского странным образом казалась словно бы затянувшейся. Стихи его выглядели как послесловие к уже созданному. Оттого Бродский, пишет Бондаренко, словно бы боялся «…прервать строку, потому что со строкой закончится и жизнь». Мысль Бродского не вмещалась, продолжает Бондаренко, в короткое стихотворение, его приходилось «растягивать до бесконечности». Поэзия Бродского тех лет будто «становится прозой, но для прозы – нет динамичного сюжета, нет героев, нет конфликта».
Наверное, это спорно. Мне нравится и поздний Бродский: эта его нарочитая бесконечность напоминает морскую стихию, однообразную и смещающую горизонт. В ней есть своя монотонная прелесть.
И тем не менее, Бондаренко прав по сути. В новой эпохе Бродский чувствовал себя чужим, усталым, слишком старым.
Единственное замечание по поводу работы Бондаренко: не очень ясно, отчего повторы одной и той же мысли встречаются там по три раза в одной главе.
Но всё же мы видим перед собой пусть не безупречно выполненную, местами неряшливую и многословную, – но важную книгу.
«Каждый Генрих Шлиман находит свою Трою», – пишет Бондаренко. Не скажем, что Бондаренко нашёл свою Трою, – но несколько нужных камней раскопал. Дело – за последователями.
…Ах, да, мы ничего не сказали про стихи Бродского на отделение Украины.
Перед нами, конечно, не вывих сознания великого поэта, как в дичайшей обиде решили люди, долгое время клявшиеся именем Бродского.
Это – прямое следствие всего его пути.
Ваш Иосиф не предавал вас. Он просто никогда не был с вами.
Крестик, нолик, Вознесенский
Книга Игоря Вирабова – сто лирических отступлений к биографии Вознесенского.
Почти бесконечный, талантливый, рассыпчатый, вдохновенный монолог.
Забегает вперёд, отбегает назад. Будто писал на отдельных листках, исписал кипу, перетасовал (но не перепутал) – и дал в печать.
Шампанская книжка – и в то же время больная, словно рана: много про Украину, про Новороссию, про одесский Дом профсоюзов; вроде бы не совсем правильно, что Вознесенский взят в свидетели нашей национальной правоты – он же не в курсе, что тут у нас творилось после его ухода, – но даже это мне понравилось у Вирабова.
Тем более, после того, как либералы сдали Бродского («забирайте себе вашего имперца»), Вознесенского они сдадут с ещё большей лёгкостью. Этот им вообще не нужен.
В России обязательно надо жить долго – но, кроме того, и читать много тоже не помешает: чего только не узнаешь.
Из этой книги я узнал про женщин Вознесенского – и был удивлён: как действовала тогда поэзия, боже мой. Ныне знаменитые актрисы поэтов уже не жалуют, жёны президентов не летают к ним на встречу через океан. Такие бонусы перепадали только имперским советским поэтам.
И думаю теперь: надо поставить памятник жене Вознесенского – Зое Богуславской. Кто последние страницы книги Вирабова читал – тот поймёт.
Вирабов так пропитан Вознесенским, что сам становится поэтом. Всё время что-то пытается договорить не столько о Вознесенском, но порой даже за него, однако изо всех сил соблюдая такт.
Перед нами своеобразная книга тостов. Незримый Вознесенский слушает и кивает старой головой, чуть перебирая губами. Он был добрый. Он был добрый поэт. Слишком добрый для русского поэта.
Иногда у самого Вирабова случайно получаются стихи: так пропитался темой. Вот пример, почти навскидку. «Заметив Вознесенского на похоронах Нины Искренко, кто-то записал: был тих, удручён, рука на перевязи. Молодые поэты не то что бы злословили, нет. Иронизировали».
Это ж поэзия. Давайте их в четверостишие поместим – и получится почти себе Вознесенский:
А порой у Вирабова получаются стихи осмысленно. Куда злей, чем Андрей Андреич мог себе позволить.